Скорее всего, вы открыли этот текст, перейдя по ссылке в одной из соцсетей. Независимо от того, понравится он вам или нет, вы ничего не теряете – он достался вам бесплатно. Или нет?

«Если вы получаете информацию бесплатно, значит, продукт – это вы. Если информацию вам не продают, значит, продают вас», – с этой предпосылки начинается книга Маккензи Уорк Capital Is Dead: Is This Something Worse? (Verso Books, 2019). Уорк предлагает возмутительный мысленный эксперимент: представить, что капитализма больше не существует – ни «позднего», ни «неолиберального», ни «постфордистского», ни «платформенного», – ему на смену пришло нечто гораздо более мрачное.

Получатели информации – зрители, читатели, избиратели, – всегда были товаром; вернее, товаром было их внимание. Традиционные СМИ продавали это внимание рекламодателям. Google, Spotify, Youtube и им подобные делают то же самое, но «злой гений поствещательных медиа заключается в том, что они не только удерживают наше внимание, но и записывают его», – поясняет Уорк.

В недавнем хоррор-фильме Come True Энтони Скотта Бернса (2020) девочка-подросток, которой негде ночевать, записывается на участие в исследовании сна: предложение продвигается в формате «вы спите – вам платят». Разумеется, никто не будет платить бездомным за то, чтобы они провели ночь в теплой постели – на деле между Сарой и исследовательским центром заключается сделка, в рамках которой деньги обмениваются на ресурс, который она может предложить: информацию. Нанявшая ее компания изучает кошмары, но девочке об этом не сообщают – между тем, кто поставляет data и тем, кто ее собирает, всегда существует дисбаланс информированности. Сару укладывают в постель и записывают все визуальные образы, которые ей снятся.

Правда, в финале фильм совершает филипдиковский финт и разбивает всю изначальную диспозицию, но все равно самым страшным элементом Come True для меня осталась не эта стертая грань между реальностью и сном или персонифицированный сонный паралич, а высасывание фантастических картинок прямо из головы главной героини. Зернистые изображения выглядят так, словно кто-то установил камеру наблюдения в самом потайном уголке ее подсознания. И хуже всего то, что пока ей это только снится, для нас это – обыденная реальность.


Уорк выдвигает следующее предположение: что, если возможность корпораций записывать и хранить подробнейшую информацию об их клиентах не просто модифицировала привычный нам капитализм (превратив его в «когнитивный» или «надзорный» или еще бог знает какой), а создала два абсолютно новых класса, один из которых эксплуатирует представителей другого доселе невиданным способом? Она называет эти два класса векторалистами и хакерами. Хакер в терминологии Маккензи Уорк – это не человек, взламывающий компьютерные системы, а новый тип работника: человек, который генерирует информацию и предоставляет ее в распоряжение векторалистов. Векторалисты – это субъекты, способные обрабатывать огромные объемы информации и строить на их основе предиктивные модели. Amazon или Apple – типичные векторалистские компании.

Векторалист – это не просто капиталист, возведенный в степень. Капиталист существовал за счет труда рабочих, заключавшегося в том, чтобы воспроизводить заранее заданные формы: сотрудник завода годами собирает один и тот же карбюратор, даже «постиндустриальный» новостник нанизывает текст на один и тот же скелет «заголовок-подводка-тело-контекст». Хакер, который является для векторалиста тем, кем являлись фермеры для лендлордов и пролетарии для капиталистов, каждый раз производит уникальные формы: подписываясь и отписываясь от страниц, оставляя комментарии, слушая музыку и даже пребывая в полной пассивности. Мы привыкли думать, что тот же Facebook нас развлекает, но это не так: «мы сами вынуждены друг друга развлекать, пока [векторалисты] взимают ренту в течение всего времени, проведенного в соцсетях – личного и публичного, рабочего и свободного, и (если вы не снимаете свой FitBit) даже во время сна. Слоган бельгийских сюрреалистов “помни, ты спишь для начальника!” приобретает новый смысл».

Из-за того, что информационный труд не похож на традиционную работу, нам трудно воспринимать его как реальный труд; следовательно, нам трудно воспринимать свое положение как эксплуатацию – «я совсем не устал! я просто потребляю информацию!» (игнорируя тот факт, что я ее произвожу). Уорк отмахивается от термина «когнитариат», которым наравне с «креативным классом» предлагают обозначать нового фигуранта классовых отношений: корень cognoscere – «познавать» – предполагает добычу полезной информации, в то время как машина векторализма с одинаковой охотой питается мусором и белым шумом. Не только мечтами и кошмарами, но и глитчами.

В одной из сцен фильма Come True героиня с подругой смотрит в кинотеатре «Ночь живых мертвецов» Ромеро: всех зрителей, судя по их реакции, классика хоррора оставляет совершенно безучастными. В другой сцене у окончательно дезориентированной Сары отрастают вампирские клыки, из-за чего она впадает то ли в ужас, то ли в эйфорию. Оба эпизода примечательны тем, что они явно не у себя дома: это пережитки старой культуры, которые всплыли в более тревожном, но трудноартикулируемом кошмаре. Образы зомби-пролетариев и вампиров-аристократов устарели, и на свалку их отправили не многочисленные кинематографические попытки переизобрести (или дестигматизировать) антагонистов, а сама реальность. Тело – плоть и кровь – были актуальны в качестве объектов противостояния правящего и угнетенного класса в парадигме капитализма. Но новый правящий класс питается не кровью и не стейками из человечины; его пища более абстрактна – это работа, которую совершает наш мозг, даже когда мы не работаем в привычном смысле слова.

Уорк перечисляет ряд фильмов, которым удалось отразить странность новых форм не-совсем-работы: в «Матрице» Нео видит себя настоящего – маленькую человеческую батарейку, чьи мозговые процессы поставляют энергию для неизвестной мегакорпорации, в «Прочь» белые берут сознание черных в плен. В таких историях «либо твое сознание стирают и делают тело сосудом для чужого мозга, либо подчиняют твой мозг чужой воле. В любом случае, он тебе не принадлежит. Это кажется подлым захватом власти. Но что, если это не просто захват власти, а новый вид классовых отношений?»

кадр из фильма Come True

Векторализм работает на бóльшем уровне абстракции, чем предшествовавшие ему феодализм и капитализм. Ресурс, который он коммодифицирует, нематериален: мы запросто с ним расстаемся, не видя его и не осознавая наглядно его ценности. Легко представить, как технология из Come True входит в повседневное употребление: нажимая «я согласен», вы даете компании право собирать данные о своих снах в виде монохромных рендеров, похожих на коридоры страха в луна-парках.


Главный спойлер к фильму заключается в том, что все показанное происходит в голове у Сары. Это становится понятно в финальной сцене фильма, когда на ее телефон приходит то самое филипдиковское сообщение: «Если ты читаешь это, значит, ты уже двадцать лет находишься в коме. Мы пробуем экспериментальную технологию. Пожалуйста, проснись». Выходит, невидимые люди, подключившие электроды к ее голове, вовсе не злодеи – они пытаются ей помочь (их олдскульное электронно-лучевое оборудование даже не выглядит по-злодейски!) Выходит, она – не волонтерка в каких-то мутных и неэтичных опытах по извлечению из головы неизвестной информации.

Все так. Она не волонтерка. Информацию извлекают из ее головы без ее согласия. Более того, информацию помещают в ее голову без ее согласия.

Пожалуйста, проснись.