Для С., которая любит хип-хоп поколения Z

Астрагаль, «Хаусу» (2020)
★★★★

О дебютной ипишке минского дуэта, переехавшего искать славы в более движовом Киеве, трудно написать что-то конкретное. Ну, во-первых: Астрагаль — это коллективный псевдоним или он относится только к фронтвумен Гале Астрейко? И как нам понимать набор букв, вынесенный в название альбома? Вряд ли таким образом «Астрагаль» признаётся в любви острому на язык ТВ-доктору (к тому же, на фоне чеканного рэпа хрупкой Гали тот уже не кажется достаточно острым!), но я не рискну предполагать, что здесь замешан и одноименный жанр: первые три трека — грайм чистой пробы, к которому не подкопаются даже те, кто скептически настроен по отношению к восточноевропейской хип-хоп сцене и девичьей читке (девчонки, не бейте!) Закрывает альбом странная дабовая вещица, которая, увы, не делает мастерству (Астра)Гали чести: из-за рекурсивного эха в ней нельзя разобрать половины слов, причем звучит это достаточно аналогово — не так, будто битмейкер Влад «Шарпи» Шарпило перемудрил с постпродакшеном, а так, словно заглавный трек изначально записывался в месте с крайне неудачной акустикой.

Увы, у нас нет возможности попросить пару прояснить месседж песни — как и ответить на вопрос, чему все-таки посвящен EP «Хаусу» в целом: отношениям или политике (честно, я так и не определился). Галя ушла в режим радиомолчания после того, как ее напарник — всего за пару дней до выхода этой многообещающей пластинки — покончил с собой в их общей съемной квартире. Только не думайте, что я решил сделать релизу скидку из-за трагедии: это действительно талантливая работа, которой не хватило лишь малость четкости и фокуса. И если у вас есть такая возможность, поддержите Астрагаль покупкой альбома: по понятным причинам Галине и близким Влада это сейчас необходимо.

Остап Ч. для beat.ua, 12.12.2020


Она положила сверток на землю так, чтобы в темноте он оставался в поле зрения, и машинально вытерла руки об футболку. В машине лежали смешные перчатки с пупырышками, но она не взяла — куда их потом девать? Сжечь? Выбросить? Оставить здесь? Она помнила инструкции — первым делом после возвращения принять душ и постирать одежду, — но была не уверена, что вернет тряпье хозяйке. В любом случае, спортивки почти не испачкались: к тому месту, которое она выбрала, пришлось пробираться почти ползком, но она хваталась за тугой купол переплетенных веток каждый раз, когда рисковала упасть на колени. Растительный тоннель был всего несколько метров в длину, но с каждым вымученным шагом ее начинала бить мелкая дрожь, и она сдерживалась, чтобы вслух не захныкать, жалея саму себя. Зато место было идеальным: разогнувшись, она оказалась в темном шатре из веток — одном из тех чудес природы, которые заставляют поэтов молоть что-то о «зеленых часовнях» и «нерукотворных храмах». Под ногами — никаких окурков и упаковок от сухариков; но вряд ли отдыхающие щепетильно относятся к этому странному тупику — скорее, просто не заходят так далеко в посадку. Шум воды сюда тоже не проникал — вот его ей не хватало. Здесь пахло не дождем, как от оставшегося позади водохранилища, и не дымом, как везде за городом в августе: это был запах земли, оставленной в покое. Поборов очередной приступ дрожи, она присела на корточки и — к черту! — стала копать голыми руками. Похороны заняли от силы пятнадцать минут, и, сгребая последнюю горсть, она словно очнулась: неужели дело сделано? По крайней мере, сверток исчез. Отряхнув как следует руки, она развернулась и стала выбираться тем же путем. Ветки почти не касались ее спины, но она все равно вспомнила то старое наказание, когда человека гонят через строй солдат с палками. Выскочив из пожухлого коридора, она чуть не расплакалась — от страха, от облегчения и от мысли, что даже в такой ситуации ей хочется узнать ударение в слове «шпицрутен», чтобы подобрать к нему рифму.


Звонок не работал, и Стася постучала. Ее героиня открыла, когда она собиралась стучать снова. В дверях стояла очень худая девушка в одной лишь длинной застиранной футболке, — если не считать надетого на голову мокрого полиэтиленового пакета. В квартире пахло аммиаком. Откуда-то доносились неровные щелчки и атональное гудение.

— Не успела смыть краску, — Галя сонно почесала бок, и из-под футболки показались чуть более презентабельные серые трусы. — Подождешь?

Уже из ванной она бросила гостье:

— Думала, про музыку одни парни пишут!

Стася оглянулась в поисках тапок — пол был покрыт тончайшим слоем строительной пыли. Раньше, работая на общественном ТВ, она всегда таскала с собой бахилы: человек из другой сферы просто не поверил бы, в скольких ситуациях они оказывались к месту. Репортаж с болота, сжирающего очередной объект культурного наследия. Визит в собачий приют. Она не ожидала, что в музжурналистике старая привычка ее бы тоже выручила. Помявшись, Стася решила остаться в кедах.

— Да, в целом так и есть, — ответила она, повышая голос и понятия не имея, слышит ли Галина что-то за шумом воды, гулом невидимой техники и закрытой дверью. — Я в редакции одна девочка. Интервью и репортажи доверяют, но когда дело касается того, чтобы оценивать музыку — тут парни непреклонны.

Вода за дверью выключилась, и на секунду Стася запаниковала: неужели ляпнула что-то не то?

Галя громко, по-мужски высморкалась и снова включила душ.

Через пару минут она вышла, потирая полотенцем красный ежик. Галина особо не старалась: краска въелась в кожу и выглядела так, будто девушка перед каким-то ритуалом вымазала голову кровью. Прощай, стриженый под шесть миллиметров блонд, из-за которого каждый второй рецензент пытался вспомнить имя похожей модели из 2000-х. Не то чтобы рецензий было много. «И вряд ли она их тогда читала», — грустно подумала Стася.

Мужчина, который согласовал для нее интервью — менеджер Гали? продюсер? друг? — четко расписал, о чем можно было спрашивать. О Владе и первом альбоме — нельзя. «То есть, даже косвенно. Никаких подкопов типа: а не было ли мысли сменить псевдоним?.. etc. Не ковырять это. Можно темы: новый альбом, тусовка, что слушаешь, что смотришь, где гуляешь. Ну понятно. Про политику: НЕТ».

Стася одинаково боялась того, что ненароком все же заденет за больное, и того, что у нее через пять минут кончатся вопросы.

Комната была полупустой и аристократически обшарпанной: высокий потолок с лепниной в виде винограда, щербатый паркет «елочкой». Невозможно было понять, что именно здесь подверглось ремонту. Пыль была сметена только в углу, где лежал свернутый матрас — единственное спальное место. Они уселись на широком подоконнике, где между подушками было втиснуто с полдюжины сахарниц и пиалок из какого-то сервиза: пепельницы, которые, по-видимому, никогда не опустошались.

— Диктофон? — Галя тыльной стороной ладони отодвинула две чашки с окурками, освободив немного места.

— О нет, это не такое интервью. Скорее из разряда «провести день с героем…», — улыбнулась Стася. — Но я не собираюсь отвлекать тебя долго. Просто…

Она уже нервничала. И это даже не звезда: так, локальная принцесска затухающей сцены.

— Расскажи мне свое самое больше впечатление от Киева.

Галя широко улыбнулась, став похожей на хитрого мальчишку. Она подкатила рукава на футболке, обнажив худые татуированные плечи, и закурила.

— Наш первый концерт! Ты не ходила?.. С деньгами было совсем туго. Все ушло на переезд и съем квартиры — той первой. Хотелось зажечь, но непонятно было, что делать с площадкой.

В июле Влад увидел в парке павильон с электромобилями и загорелся. Она отговаривала: звук будет ужасный, им не разрешат, получится не концерт, а детский утренник. Но он в тот же вечер договорился с хозяевами и заказал приятелю афишу.

— Машинки не убрали, просто отключили электричество. Люди сидели в них, стояли вокруг. Павильон был как большая клетка — прохожие заглядывали, заходили внутрь. Шарпик… Владик нарезал каких-то сэмплов из украинского турбофолка и включал между треками. Я даже не нервничала — вернее, нервничала, но не как артистка, понимаешь? А как девчонка на первой дискотеке. Мне даже казалось, что я чувствую этот запах, знаешь? Когда мне было двенадцать, тринадцать, все «шанели» и «опиумы» разливались у нас из одной бочки. И все девки, когда шли на дискач, они пахли одинаково… Я пару раз забыла слова, — у Гали загорелись глаза, — и просто делала какое-то «вуп-вуп». Было так весело, так тепло. Как будто ты среди своих.

Пока тот мужик все не испортил.

Если бы павильон использовался по назначению, то он, ей-богу, специально таранил бы своей машинкой других посетителей. Он был из таких людей. Галя заметила его, когда он специально вылил содержимое бумажного стаканчика на стоящего впереди низенького парня — в смысле, выплеснул жидкость ему практически за шиворот, и когда тот, дернувшись, развернулся, виновник с недоброй улыбкой развел руками и что-то сказал по слогам. Она порадовалась, что не слышит перепалку из-за собственного голоса в колонках: вопреки имиджу, ее раздражали и пугали хулиганы.

На время она потеряла его из вида, но вскоре он объявился снова: вскарабкавшись по прутьям павильона, он, как обезьяна, висел наверху. Мужик выглядел старовато для такого мероприятия и таких выходок: рыжие волосы были наполовину седыми. Лицо казалось резко асимметричным, но в полутьме нельзя было понять, вывернута ли у него челюсть, или одна скула выпирает сильнее другой. Под любимый трек Гали он стал раскачиваться на руках, задевая ботинками самых высоких мужчин в толпе; кто-то попытался сдернуть пьяницу, но он удержался и лягнул обидчика в голову. Из кармана джинсов у него выпал телефон, и какой-то взбешенный зритель бросил его идиоту в лицо. Люди загудели, и Галя запнулась в середине трека. Кто-то, по-видимому, стащил хулигана вниз, но за телами людей его видно не было. Влад выхватил у нее микрофон, поднес его к колонке и, когда резкий звук отвлек толпу от разборок, глухо призвал к спокойствию. Галя вспомнила, что про охрану она тоже предупреждала, но Влад…

Он всегда был угрожающей фигурой: высокий, с вечно накинутым капюшоном, смотрящий исподлобья, как бывалые заключенные в американских фильмах учат смотреть новичков — только его этому никто не учил. Галя с детства помнила этот тяжелый взгляд, и когда он был направлен в ее сторону, всегда убеждала себя: он на твоей стороне! Бояться нечего!

— Выйди по-хорошему, — сказал Влад. — Тебе не нужны проблемы. Не от меня.

Он опустил микрофон, и колонка вновь зафонила. Раздался смех — уже не из эпицентра разборок. Рыжий каким-то образом оказался вне павильона: он заглядывал внутрь, подсвечивая себе разбитым телефоном лицо снизу.

— Хули ты, интересно, дома таким смелым не был? — сплюнул он.

Влад был похож на покойника. Галя знала, что когда он замирает — не хрустит воинственно пальцами, не скрипит зубами — это хуже всего: до взрыва остались секунды.

— Сука, понаедут и рассказывают нам тут, как жить, — пошатываясь, мужик ударил ладонью по прутьям. — Висеть и дрыгать ногами здесь не запрещено, слышал, артист?

— Знаешь, мне почему-то стало страшно. Не от того, что Влад вот-вот взорвется, подойдет, ебнет его об эти прутья раз, и все, пиздец, нас депортируют… Я вообще трусиха, все время ждала, что приедет ваша полиция и загребет нас за несанкционированное мероприятие. Но в тот момент, понимаешь, он снаружи, такой стремный, а мы в клетке…

Она грозно затушила сигарету в маленьком заварнике с отбитой ручкой.

Представь, что ты в домике. Одноэтажном деревенском домике. Вот ты стоишь у входа. Вот лестница на чердак. Вот печка-грубка. Войди в комнату. Чего ты боишься? Никого здесь нет, здесь только ты. Чего ты боишься? Это всего лишь гроб. Не описывай его, если боишься. Опиши комнату. Ты не видишь себя, потому что все зеркала занавешены — впрочем, здесь везде занавешены зеркала. Но с тобой все в порядке. Я держу тебя за руку. Хорошо, уходи оттуда. Открой эту маленькую дверку в углу. Тяни. Сейчас ты пройдешь сквозь нее, но когда ты пройдешь, это будет другой дом, большой и светлый и счастливый.

— Но до этого момента все было круто. Все было по-настоящему. Можешь не писать про этого мудака. Да, лучше не пиши.

Они помолчали.

— Да уж. О чем еще тебе рассказать?

— Можно спросить про твои татуировки? Наверное, про них всегда спрашивают…

Галя апатично схватила свой маленький бицепс и потянула кожу, придирчиво рассматривая нарисованного примитивного человечка. «Она под чем-то», — подумала Стася.

— Ну, это Кокопелли. Его многие бьют.

— А что он означает?

— Понятия не имею, — рассмеялась Галя. — Просто забавный штрих. Дудка у него как будто из головы растет. Мой музыкальный амулет.

— Вообще я имела в виду это, — Стася кивнула на левую руку рэперши. На внутренней стороне предплечья была вытатуирована неаккуратная змеящаяся линия, переходящая в запутанные каракули. Тату выглядело вызывающе некрасивым.

— Партак в вакууме, да? — задумчиво спросила Галя. — Это автограф Влада.

Отношения стали разваливаться еще в Минске, но когда над тобой нависает огромная катастрофа, ты начинаешь держаться за привычные маленькие кошмары, как за талисманы — и она держалась за Влада. После переезда он мог три дня пить и три дня не есть, но не похудел — просто стал похож на неудачный фоторобот. Они поделили съемную однушку: он занимался музыкой на кухне, она в наушниках валялась в крошечной комнате. Когда она просыпалась, он иногда спал рядом, а иногда стоял в дверях со сложенными руками, как вышибала. И его любимое занятие стало ей надоедать; не музыка — другое.

Ты в большом доме. Большом, как футбольное поле. Его охраняют собаки с глазами, как мельничные жернова. Здесь много этажей. Много, очень много комнат. Пройдись по ним. Я отпускаю твою руку. Пройдись по ним. Не бойся. Выбери одну комнату и оставайся там. Считай от ста.

На него всегда вешались другие девушки, и она пыталась представить себе, какой сейсмический толчок должна ощущать незнакомка, которая впервые ловит этот взгляд, и сколько таких девушек рвались к нему в постель лишь из чувства уязвленного самолюбия, желая хоть на секунду увидеть выражение благодарности или восхищения вместо написанной на его лице враждебной апатии. (Дурочки.) Когда им с Владом было лет по девять, они ждали солнечное затмение: его дед закоптил им два кусочка стекла. Влад не отрываясь смотрел через свое на солнце, а Галя, сама не зная почему, поднесла стекло к глазам и глядела на Влада. Она пропустила затмение.

В Киеве Галя отказалась играть в его игру. Раньше ее это забавляло, но в последние месяцы их секретное занятие стало ее пугать — сильнее, чем в самом начале. И он разозлился. Когда он злился на съемной квартире, это было еще хуже, чем дома, в бабушкиной. Потому что иногда он ломал вещи. Однажды запустил стулом в шкаф, и она, вместо того, чтобы убежать вон из комнаты, бросилась подбирать стул и проверять, все ли цело. Он был злобный идиот, но его она не боялась — в отличие от вежливых арендодателей. Как можно бояться человека, которого знаешь пятнадцать лет?.. Когда Влад психовал, она представляла себе грязный сток в ванной, из которого, пузырясь, поднимается лужа воды с плавающими в ней волосами, ногтями и сгустками крови. Было мерзко, но потом в черной воде закручивался маленький вихрь, и все уходило в трубу. Нет, его она не боялась — только его дурацкой игры. И в тот день сказала: хватит.

Когда потом она проснулась среди ночи, его рядом не было. С кухни доносились знакомые звуки: ее любимый трек с демки «Астрагали» — тот самый, который все друзья считали «политическим манифестом», и куда она вставила строчку про зеркало тролля, которую никто не понимал. Обычно он пользовался наушниками, как и договаривались. Галя встала с кровати, поежившись — на первом этаже полы всегда были холодными. Она должна была все понять, увидев кухонную дверь закрытой и прислушавшись к возне, которая происходила за ней; ей следовало демонстративно зашуметь, включить свет в коридоре, откашляться, взять сигареты и пойти в беседку во дворе, став так, чтобы не смотреть на окна — но она попыталась войти и ударила дверью полную блондинку, стоявшую на коленях перед Владом, который, как обычно, наблюдал со сложенными руками.

Раньше Галя жалела его из-за болезни. Она не застала сами приступы — к моменту их совместной жизни эпилепсия совсем отступила, — но в детстве одного взгляда на Влада или его маму после любого из эпизодов было достаточно, чтобы Галя поняла всю серьезность происходящего. В такие дни он выглядел как несчастная больная птица, превращенная в человека. Когда на каникулах он пересказал ей свою первую детскую фантазию — свое первое переживание о доме, — она сразу спросила, не совпало ли оно с его первым приступом. Он не помнил. В ту ночь они пробрались во двор заброшенной церкви. Одной стеной она примыкала к складу, окна которого были изнутри заклеены фольгой; через пустой дверной проем было видно, что пол щедро посыпан стекловатой.

— Ты знаешь, что здесь держали целую кучу рабов? — спросил Влад. В свои пятнадцать он нашел стиль, которому с тех пор решил не изменять — бейсболка с капюшоном в любую погоду, черные джинсы, связка ключей на поясе — с демонстративно подвешенными к кольцу отмычками.

Как обычно, он знал самые жуткие и интересные истории обо всех местах, где они бывали. Ей казалось, что некоторые он выдумывает — невозможно было, чтобы вокруг происходило столько зла, — но это зло было слишком будничным, чтобы заслужить обвинения в фальши.

— Они пахали здесь как проклятые. Без документов. Без ничего. Одна девушка попала сюда из шлюшатника. Она там забеременела, провтыкала срок — или не хотела аборт — и мамка спохватилась, когда уже было поздно даже для вешалки. Телку выгнали, документы не отдали.

Влад камнем ударил по ржавому замку на церковной двери.

— Тут уже никаких попов, конечно, не было, но все равно забавно. В общем, она таскала-таскала тяжести на этом складе и начала рожать.

Он замолчал, взвешивая камень в руке.

— И? — спросила Галя.

— И родила ребенка. Надсмотрщик, или как он тут у них назывался, уже успел вызвать хозяина. Тот приехал. Женщина на земле орет. Ребенок у нее в ногах лежит, орет. Никто их заткнуть не может. С ментами, конечно, все было зарешано, но на том условии, что все тихо-мирно. А тут такое. Хозяин из машины достал монтировку или что-то типа того. И ребенка…

Он еще раз ударил по замку, и тот глухо упал в траву у порога.

— Женщина заткнулась. — Входя в церковь, Влад протянул Гале руку. — Они там начали бегать, шушукаться — что дальше. Но это еще не самая жесть.

Внутри было темно, и он не отпускал ее, пока не пробрался к алтарю и не нашарил под ним пару свечей, не тронутых мышами.

— Ребенка-то она родила, но плацента еще не вышла. Еще была внутри нее. И пока мужики бегали и матерились друг на друга, эта баба встала, схватила мертвого ребенка — некогда было пытаться рвать пуповину, или не могла, в кровище же все, скользко! — и свалила. Прибежала — хотя скорее приползла — в ближайший дом, поставила всех на уши, родила все что недородила. И так спаслась. Лавочку и закрыли.

— Только не говори, что это был дом твоей бабушки.

— Нет, — засмеялся Влад. — Знакомых знакомых.

Он зажег свечи. В церкви стоял такой же запах, как в дачном домике родителей Гали, когда раз в год они приезжали туда делать уборку: пахло мышами, пылью, до которой едва достает мокрая швабра, глиной. Но даже в такой обстановке Влад казался красивым. Тем летом она в первый раз побрилась под машинку, чтобы быть на него похожей: мама чуть не сорвала голос, одноклассники увидели ее в трамвае и зашлись смехом, но ему понравилось.

Непонятно, как ее подруги могли называть его стремным. Гале он казался не совсем человеком. Иногда она представляла, как его молодая мама — отца у Влада не было — спускается в подвал за картошкой или морковью, находит там какой-нибудь смешной клубень и решает воспитать его как ребеночка, подкармливая своей кровью. «О господи, лучше бы тогда меня в детстве лопатой переебало пополам», — захохотал он, когда Галя поделилась этой фантазией. Иногда он вел себя как полный дурень. Когда она поджала губы, выслушав историю про беглую рабыню, он схватил обе зажженные свечи и со страшным оскалом поднял их над головой, как карикатурный дьявол.

— Не верится мне в эту историю, — сказала Галя, снова протягивая ему руку. Он ехидно засмеялся и вырвал свою.

— Можешь не верить. Давай лучше делом займемся.

Он достал из сумки свой маленький магнитофон.

— Попробуй что-нибудь начитать.

— Прямо здесь?

— Здесь.

Позже они нашли в приделе комнатку, куда не добралась сырость. Там была крошечная кровать, куда Галя легла, борясь с брезгливостью. Она нашарила на низкой тумбе треснутое блюдце и воткнула туда обе свечи. Ей хотелось поднести их к стене и рассмотреть висящие там картинки, но Галя знала, что ничего хорошего она не увидит. Обняв ее, Влад рассказал о том случае — том переживании; и она снова, как в детстве, жалела его — так сильно, что, казалось, лопнет сердце.

Я представил такой себе дом… Не как те, что у нас в городе или в деревне. Как из фильма. Меня кто-то толкнул внутрь. Я заглядывал во все комнаты и до сих пор помню каждую. В одной был рояль без крышки: сверху потолок просел и обвалился, побив клавиши, а в корпусе, кроме мусора и побелки, лежали детские игрушки. Была комната, где весь пол истлел. Я хотел выйти, как вошел, но у меня не получалось, потому что сначала, видимо, нужно было посмотреть второй этаж. На ступеньках лежал конец длинной веревки, и я понял, что нужно ее взять. Я ее подергал, но она не поддавалась — наоборот, потянула меня за собой. На втором этаже был длинный коридор, и веревка позла по нему, заворачивая за приоткрытые двери — я вошел в первую, и комната оказалась просто огромной — больше, чем весь первый этаж…

Ей с трудом удалось понять, что с ним произошло в конце — ответа на вопрос, приснилось ли это ему или привиделось в горячке, она так и не получила. Запинаясь, он объяснил, что за последней дверью увидел длинную узкую комнату, в конце которой стояло зеркало в человеческий рост. Веревка тянулась прямо из его центра — и уходила в зазеркалье, где ее держал такой же испуганный мальчишка, за спиной у которого открывалась одна из множества дверей. Влада все так же тянуло вперед; он попытался упереться пятками в пол, но лишь споткнулся и увидел, как мальчик в отражении, поймав равновесие, вслед за ним пытается вытряхнуть из рук веревку, которая как будто въелась в ладони. Влад заплакал — тогда, и пересказывая это Гале, тоже; он был в нескольких метрах от зеркала и упирался изо всех сил, но его двойник вдруг сделал рывок и набросил ослабившую натяжение веревку себе — ему — на шею. Падая, Влад ударился об блестящую поверхность и захлебнулся осколками.

Галя жалела его той ночью в церкви — и жалела сквозь пелену злобы и унижения, которые захлестнули ее в ночь, когда ей, — а не пухлой блондинке с длинными, вьющимися, женственными волосами — пришлось уйти, рыдая и вытряхивая из курток неработающие зажигалки.

Утром он нашел ее в парке, напоил из термоса дурно пахнущим цикорием и вернул домой. Там он заварил еще цикория и разбавил его — один к одному — чем-то крепким. Галя перестала плакать, но начала икать и не могла остановиться. Когда она откисала в ванной, он принес шариковую ручку и присел рядом на корточки.

— Помнишь, как мы делали в детстве?

Он еще спрашивал. Она не помнила, в какой момент их подростковые ласки впервые переросли в настоящий секс — слишком размытой была граница — но до этого момента они больше всего любили рисовашки. Кто-то один закрывал глаза, а другой колпачком фломастера или пальцем водил ему по внутренней стороне руки. Можно было угадывать рисунки. Можно было просто расслабиться и кайфовать. Иногда они брали спичку. Иногда — иголку или спицу.

В этот раз он снял с ручки колпачок. Она не хотела закрывать глаза ему назло, но за ночь веки так сильно опухли, что она все равно не видела нарисованное — все двоилось, дрожало, стекало, как ливень с автомобильных дворников. Она попыталась убрать руку под воду, но он прижал ее к себе, вытащил из ванной и завернул в полотенце, не касаясь изрисованного предплечья. А потом объявил, что ей нужно сделать татуировку: точь в точь.

— Я была уже как следует пьяна, но он говорил, что это обязательно: «у нас как у пары нет другого выхода», — сказала Галя и закурила, созерцая дискомфорт собеседницы.

— Наверное, мне следует сказать, что меня просили не говорить с тобой о… нем, — виновато поджала губы Стася.

— Сколько тебе лет? — спросила Галя.

Она снова попробовала состроить хитрую рожицу, но теперь из-под боевой гримасы выглядывал риктус женщины, которая умерла уже тысячей смертей. Стася нервно сглотнула, вспоминая, что этому существу с красной головой, похожему на ожившую спичку, всего двадцать два.

— Мы с тобой ровесницы, — сказала она.

— И тебя попросили не говорить со мной о… нем. О Владе. О ебаном Луке тоже. О суициде. О жизненном, так бы сказать, опыте.

Несмотря на злую тираду, Галя выглядела скорее растерянной. Она хлопнула себя по коленям:

— Погоди-ка. Сейчас будет короткий перформанс.

Галя шмыгнула в коридор прежде, чем гостья успела попросить ее сделать потише музыку в соседней комнате. Глухие биты и тонкий свист нарастали; по-видимому, приход Стаси отвлек Галину не только от косметических процедур, но и от возни в музыкальной программе. У Стаси разболелась голова: от этого аккомпанемента, от тяжелого сигаретного запаха, от собственных переживаний.

Галя вернулась в комнату с каким-то черным кульком: стоило Стасе открыть рот, чтобы заикнуться о назойливом шуме, как хозяйка сунула в пакет пятерню и бросила ей в лицо горсть блестящих конфетти. Пока та сидела с отвисшей челюстью, Галя швырнула еще одну пригоршню в потолок.

— Здесь реально так скучно… особенно когда не дают… поговорить о реально важных вещах, — восклицала Галя, подбрасывая новые и новые порции блесток. Остаток она высыпала себе на голову прямо из пакета.

Стася уже мысленно отвечала на хохот редактора, который будет читать ее текст: «История смешная, ситуация страшная». Нет, серьезно, под чем она?

Галя плюхнулась обратно на подоконник, подобрала под себя босые ноги и снова закурила.

— Извини, что устроила тут, — буркнула она.

— Это ты извини, что… что я не знаю, что можно и нельзя говорить, — сказала Стася. От пульсирующего гула в соседней комнате и Галиной клоунады ее немного мутило.

— Можно рассказать тебе небольшой секрет? Не для печати?

Стася кивнула.

— Много лет назад Влад научил меня одной штуке. Он брал меня за руку, просил закрыть глаза и представить себе дом. Сначала он рассказывал, что представлять. Потом мне самой стало легче фантазировать, и я пересказывала ему, что вижу. Каждый вечер. Я говорила «хватит», но на следующий день мы продолжали: я закрывала глаза, представляла комнату, на которой мы остановились, и шла дальше. Потом Влад сказал, что я могу идти молча, но он каким-то образом всегда знал, где я. Однажды я вскрикнула, потому что за одной дверью оказалось кладбище — просто ряды могил в бесконечной комнате, и я ничего не успела сказать, но он и так знал. Он сказал, чтобы я мысленно копала, пока не найду дверь… Если я думала об этом в то время, когда мы… ну, не занимались этим, то представляла, что это что-то вроде компьютерной игры.

Комната, в которой нет ничего, кроме алюминиевого тазика с позеленевшей водой — и это самое одинокое зрелище, что ты когда-либо видела, но нужно идти дальше. Металлическая лестница между корпусами, к решетке которой в каждом пролете примотаны тряпичные куклы. Но настоящий ужас на твоем лице я вижу только один раз, когда ты входишь в обычную старенькую кухню с задернутыми шторами — впрочем, здесь везде задернуты шторы; единственный свет исходит от переносного черно-белого телевизора, стоящего на угловом столике. Ты узнала не комнату, не обстановку: ты узнала людей на экране — это мы с тобой, двое музыкантов в какой-то белой студии с какими-то белыми скульптурами, между которыми ты ходишь, пританцовывая, игриво напевая что-то в их гипсовые уши. Костюм мне великоват. Ты очень смешная с этим пчелиным ульем на голове и огромными серьгами из эпоксидки. Включи звук. Не бойся. Держи себя в руках. Ты там вовсе не злая, так просто кажется из-за бровей — тогда все такие носили.

— Была, например, смеющаяся комната. — Галя уселась еще компактнее и натянула подол футболки на колени. — Типа, не то что там кто-то смеется или нарисованы улыбки, а просто входишь — и тебя пронизывает смехом, как будто ты умираешь, и единственное спасение — это… ну, превратиться в одно сплошное отрицание этого факта.

Стася задумалась, знал ли об этих закидонах ее редактор — и главное, знал ли парень, что свел ее с Галиной, о том, как прочно его подопечная застряла в наркотическом зазеркалье. И нужно ли из какой-то солидарности с этим больным огненноголовым ребенком умолчать не только о том, о чем он просит умолчать, но и о гнилой атмосфере, в которой куется очередное однодневное откровение для меломанов.

— Расскажи мне про новый альбом. Я слышала, он почти готов?

— Ну да. — Галя бездумно прикрыла пальцем носик чайника, куда она только что пропихнула недокуренную сигарету. — Короче, я думала переименоваться назло Владу. Вообще я хотела переименоваться еще вместе с ним — не то что мне не нравилось название, просто он и так критиковал все, что я предлагала, и я хотела, чтобы хоть в названии был компромисс. В общем, я сказала, что на альбоме мы будем Astra’gal, латиницей, поняла, да? Чтобы в конце типа как «девчонка»? Ох его и бомбануло.

Галя уперлась худыми руками в края подоконника, как будто готовилась прыгнуть с огромной высоты.

— Он сказал, что я простая, как три копейки. И тупая. И что если с ним что-то случится, то я все просру. Ну и я, как обычно, сказала, чтоб он сам читал свой тупой рэп, что я ему даже отдам все свои тексты — ну и его, конечно, бомбануло еще сильнее. Он так тупо комплексовал всю жизнь.

На последних словах Галя странно хватнула ртом воздух.

— Из-за чего?

— Ну, ему казалось, что у него дефект речи — фигня, ничего подобного, но он прямо категорически не хотел читать ни свои текста, ни мои тем более. У него ж губа была рассечена и угол рта немного. Из-за бороды, правда, почти не видно было, но если кто-то из новых знакомых замечал, он говорил, что ему пытались сделать «шотландскую улыбку», поняла, да? Фигня, у него это с детства. Его мама мне по секрету сказала, что он во время приступа когда-то налетел на зеркало.

Она осторожно спустила ноги с подоконника и невесело поболтала ими в воздухе.

— У тебя котик? — оживленно спросила Стася.

Галя ковырнула зажившую бороздку на колене.

— Да, завела недавно. Но он не хочет сидеть в квартире, все время спердоливает куда-то. Очень независимый. Надеюсь, не заблудился, а то уже два дня есть не приходил.

Стася подумала, что любой — как она там сказала? — «спердолил» бы от жуткой какофонии, в которой так комфортно живется хозяйке. Она снова хотела заикнуться о гремящей музыке — которая теперь стала более похожей на музыку, но не менее раздражающей, — когда Галя ее перебила.

— Хочешь прикол про новый альбом? — Она вскочила и начала мерять комнату шагами, поддевая носком тут и там разбухшие от влаги паркетные дощечки. — После того, как Влад повесился, я потерла все его демки. Все. Все наработки. Аревуар. Потом его мама приехала забрать его в Минск, и я подумала, что надо было ей отдать, было бы не так кончено с моей стороны, но как уж получилось. Не думаю, что ее бы порадовала такая музыка. Если что, она думала, что это он как раз от музыки был такой, какой был — психованный. От музыки, бля, — она жалобно хохотнула. — Короче, я все уничтожила, но один трек мне прямо сильно въелся в голову. На похороны я в РБ не поехала, сама понимаешь, но думала об этом постоянно. Вроде как и облегчение, что все это закончилось, но в то же время — куда я теперь пойду? И твои коллеги названивали каждый день со своими соболезнованиями. Какие у меня творческие планы! Есть ли у меня комментарии насчет случившегося! Сука-а. И я хожу как зомби, наблюдаю откуда-то со стороны, как переезжаю на эту хату, как мне подруги готовят пожрать, а это музло у меня в голове. Пум-бум. Ежеминутно. А потом бац и выключилось.

— При таком стрессе… — начала Стася, понятия не имея, как закончить фразу.

— Ну да, ну да. И потом все нормально было. А недавно я пошла на сэконд — ну вот тот, что за цирком, где новые дома. И я даже не думала о Владе, о своем альбоме, вообще ни о чем, а эта херня опять начинает играть.

На террасе старого кафе никого не было. Она подумала, что стоит взять кофе и просто посидеть, пока навязчивая мелодия не уступит место обычному городскому саундскейпу, но вдруг поняла, что не сможет сделать заказ — не сможет говорить, когда ее собственные слова заглушает ворвавшийся в голову бит ее мертвого парня. Это было несправедливо: наконец-то она научилась засыпать, не боясь закрыть глаза, наконец-то она писала песни, как одержимая, не боясь критики, наконец-то ненавистный ей бесконечный дом был разрушен, — ну почему, почему фрагменты их больной совместной жизни все равно просачивались в ее нормальную самостоятельную жизнь? Она зашагала к узкому проходу между двумя высотками. Дома были спроектированы так, что он превратился в ветряной колодец: она любила останавливаться в таких и дышать, задрав голову, но теперь перешла почти на бег, чтобы не шагать в такт оглушающей музыке. Отрывок, поселившийся в ее голове, начинался с короткого сэмпла из какой-то старой песни: мажорная электрогитарка, обрывающийся мечтательный женский вокализ, — он не говорил, чья это мелодия. «Я не раскрываю своих источников». И следом бит, как будто тебя из семейного застолья под «Старые песни о главном» толкнули в пекло. Она выскочила к заброшенным трамвайным путям, которые ни у кого не дошли руки демонтировать, и побежала мимо еще одного кластера новых домов — как только жильцы запоминают, который из подъездов — их? Ей нужно было свернуть налево, чтобы выйти к точке назначения (какой?..), только вместо этого она побежала дальше, нырнула в подземный переход и под заново включившийся насмешливый гитарный рифф выскочила к пустой террасе старого кафе. Вскрикнув, она бросилась через переулок между домами — где теперь почему-то не было ветра; ей хотелось резко свернуть или побежать обратно, но другие маршруты как будто исчезли, а этот отрезок без единого поворота повторял сам себя, произрастал сам из себя, каждый раз начинаясь с воркующей гитары и меланхоличного бессловесного пения у безлюдной кафешки и превращаясь в апокалиптический вой невидимой машинерии, когда она снова и снова вбегала в холодный подземный переход. Она хотела попросить помощи, но все куда-то исчезли — не зная, как это прекратить, она попыталась хотя бы заглушить цикличную пытку в своей голове и напела первое, что вспомнила — детскую мелодию, которую этим утром она пыталась превратить в аутро для своего трека. Боясь упустить ее даже на секунду, она повторяла нелепую фразу, все ускоряясь — и все еще повторяла, когда ворвалась в пустующее кафе и бросилась к стойке. Висящие по краям зеркала были занавешены черной тканью. Тогда она наконец поняла, что дом не разрушен — дом бесконечен, он не может быть уничтожен. Подними камень, и там он. Расколи дерево, и там найдешь его. Попробуй в последний раз дотянуться носком до табуретки, и нащупаешь его. Выпей все содержимое аптечки, и он тут как тут.

Музыка, которую она тоже считала уничтоженной, включилась снова. Тогда она схватила высокий барный стул, с трудом занесла его над головой и запустила в ближайшее зеркало, очнувшись лишь тогда, когда мужиковатая полицейская с шикарными нарощенными ресницами перевернула ее на спину, попутно отпихивая от тела ботинком самые крупные осколки, и что-то сказала в рацию.

В сумерках квартира выглядела еще тоскливее. Стася хотела уйти, но не представляла, что завтра пришлет редактору. Девочку нужно госпитализировать, а не расспрашивать о «творчестве». Она спросила, есть ли у Гали что-то от головы — боль становилась просто невыносимой — и та ответила, но из-за волнообразного гула Стася ничего не расслышала. Повышая голос, она попросила выключить музыку или хотя бы сделать потише — она не была уверена, что сможет даже дойти до дверей и поднять с грязного пола свою кожаную сумку, если эта пульсация будет продолжаться. Галя просто смотрела на гостью округлившимися глазами. Ее левая кисть несколько раз спазматически дернулась.

— Пожалуйста, выключи, мне нехорошо, — выкрикнула Стася на грани истерики.

— Что? Что выключить? — хватая ее за руки и тряся, выпалила Галя.

— Выключи музыку, прошу, — хватаясь за голову, сказала Стася и вдруг поняла, что ее оглушает только ошеломленное молчание девушки. Галя всем своим худым телом дернула Стасю на себя, и та, словно заключенная в тело плюшевой игрушки, могла лишь наблюдать, как все лицо Гали превращается в маску рыдания — неужели кто-то и правда плачет, как клоуны, выворачивая губу наизнанку и кривя рот?.. Не одеваясь и не прекращая выть, Галя вытащила ее в коридор, хлопнула дверью и поволокла за собой дальше, на лестничную клетку.

— Скорее, скорее, — сквозь рыдания приговаривала она.

Стася попыталась сделать шаг к лифту, но девушка зарыдала еще сильнее и закричала: «нет, нет!» Она метнулась к лестнице и бросилась по ступенькам вниз — лишь через два пролета Стася смогла вырвать руку, но Гале было уже все равно: она неслась, ударяясь об стены, сбивая разбросанные между этажами жестянки и подставленные под капающую воду канистры.

— О боже, о боже! — кричала Галя. — Лишний этаж, господи, лишний!

Стася не понимала и не хотела понимать. На улице она бросилась к подаренной матерью «аудишке» и вспомнила, что сумка вместе с ключами осталась в ужасной квартире. Выхватив из кармана телефон и пытаясь открыть двери через не слушающееся приложение, она увидела, что Галя стоит рядом, задрав голову и разглядывая окна дома. Ее губы бессмысленно шевелились, и лишь услышав звук сработавшего замка, она смогла выдавить из себя одну фразу:

— Увези меня, пожалуйста.

Вождение успокаивало Стасю, и через несколько минут она смогла твердо сказать пассажирке, что не сможет приютить ее даже на одну ночь. «Мой парень работает по двенадцать часов, нельзя его тревожить»: какая удачная спонтанная ложь — от начала до конца, — и плевать, если это сразу два удара, я не стану тебе помогать и мой парень жив. Но помочь она все же собиралась. Когда Стася набрала маму и спросила телефон тети Оли («для подруги»), ее голос почти не дрожал.

Тетя Оля не была ее родственницей: сама себя она называла «баба Оля», но Стася не могла обращаться так к женщине, которой, по словам мамы, едва больше сорока. Она жила в селе за водохранилищем и подружилась с их семьей, когда племянника Стаси привезли к ней «лечить перепуг». Боевая, прогрессивная мама Стаси не только не осудила родичей за поездки к «ведьме», но и сама стала к ней ездить — иногда с огромными сумками из «Ашана», иногда просто так. Стася представляла, как смотрели бы на маму молодые подчиненные-айтишники, узнай они, где она раз в месяц проводит выходные.

Стася была в гостях дважды, и во второй раз опозорилась: она невзначай спросила у тети Оли, можно ли написать о ней короткую статейку. Та ничего не успела ответить, но мама вспылила и обложила Стасю последними словами. На обратном пути, пока Стася вела машину, мама курила и выглядела так, будто вот-вот расплачется. О поездке она больше ничего не сказала, только обронила, глядя в окно:

— У нее восемь выкидышей было. Восемь.

Стася понятия не имела, при чем здесь ее глупый вопрос.


Одноэтажный домик был далеко не хибарой, но в клочковатой летней темноте выглядел едва обжитым: свет в одной из комнат горел, но казалось, что туда прокрался на ночь посторонний. Номинально дом относился к селу, но от ближайших соседей тетю Олю отделяли три огромных огорода.

Она поприветствовала девочек, но разрешила зайти только на веранду — не предлагая чая, не спрашивая, как дела у Стасиной родни, она усадила полуголую и дрожащую Галю на холодную табуретку и, как школьная медсестра, осмотрела ее бритую голову и тело, поцокав языком над татуировками. После этого она выгнала Галю за дверь и провела ее спутницу вглубь дома, где открыла один из шкафов и принялась перебирать вещи. Когда тетя Оля нашла, что хотела — широкую клетчатую рубашку на замке и спортивные штаны — Стася успела рассказать только о безумном побеге Гали из собственной квартиры, но женщина швырнула ей вещи, сказав одеть «беспризорное несчастье».

— Больше ничего не говори, только расстроишь ее, — попросила она.

Тетя Оля была высокой, смуглой хорваткой — Оляной. Принимая гостей, она носила то же, что и в огороде — мужской синий спортивный костюм. Она странно зачесывала волосы — у нее не было даже намека на «вдовий мыс», и каждая русая прядка немного отстояла от другой, как у куклы.

Одевая покрывшуюся гусиной кожей Галю, Стася думала, что та совсем не понимает, где она и что происходит. Но девушка хриплым голосом спросила, почему на хозяйке нет креста.

— Ты еще спроси, будет ли она тебе на картах гадать, — фальшиво-оживленно парировала Стася, заводя ее обратно на веранду.

Тетя Оля еще раз внимательно осмотрела Галю. Откуда-то в руках женщины оказался ржавый нож с рукояткой, обмотанной черной изолентой — Стасе на секунду показалось, что та выхватила его из-за пояса.

— Будешь стоять смотреть? — спросила Оляна. В ее голосе не было никаких эмоций.

— Нельзя? — растерялась Стася. У женщины не было акцента, но из-за странных интонаций понимать ее было сложнее, чем тех иммигрантов, что наполовину общаются с помощью рук.

— Можно, почему. Просто приятного мало.

— Вам надо знать, что я про нее пишу… про Галину… статью в журнал. Но про вас я ничего писать не буду, — выпалила Стася.

— Великолепная информация! — так же бесцветно ответила та.

Вместе они уложили девушку на засиженный мухами стол. Тетя Оля расправила ей руки и расстегнула молнию на рубашке. Нож она положила Гале на грудь: сквозь футболку острие уперлось в маленький сосок. Жестикулируя, женщина сделала вид, что стучит вокруг ее тела молотком: над головой, вдоль плечей, держа невидимые гвозди между пальцами. Схватив нож, она приподняла на Гале футболку и полоснула им в нескольких сантиметрах от кожи. Девочка взвыла так, что Стася отшатнулась и схватилась за истлевший комод без дверцы, где была свалена уродливая бесформенная обувь; не обращая внимания на крики, Оляна прижала Галю к столу и занесла нож над ее животом. Она резко опустила его, так же резко остановившись: теперь сама знахарка взвыла, как обожженная, и швырнула нож в сторону, не заботясь о том, где стоит вторая гостья. Испуганная Стася осела на пол возле гнилого комода. Галя пришла в себя и просто повторяла: «Можно мне уйти, можно, можно мне уйти». Закрыв ей лицо ладонью, знахарка сунула другую руку девушке под футболку.

Через минуту все было кончено. Оляна куда-то вышла и вернулась, приведя в порядок свои кукольные волосы. Стася не решалась подойти к своей спутнице, так же неподвижно лежавшей на столе. Женщина кивнула на двери и сказала им подождать в машине.

— Двадцать минут, двадцать пять, — тяжело дыша, попросила она.

Стася не знала, должна ли она ей денег.

Доковыляв до машины, Галя опять расплакалась, но теперь она не дрожала и не всхлипывала: слезы просто текли по лицу, падали на футболку и размывали пятна крови. Стася осмотрела ее, забыв о том, сколько придется отвалить за чистку сидений, но на девушке не было ни царапины.

Через двадцать минут женщина вынесла сверток. Когда Стася попыталась открыть водительскую дверь, та бесцеремонно захлопнула ее ногой и жестом приказала опустить стекло. Протянув Стасе что-то мягкое, завернутое в красную ткань, и кивнув, чтобы та передала это своей спутнице, Оляна быстро и монотонно объяснила, что делать дальше.

Закопать там, где она раньше никогда не была. Сделать это одной. На обратном пути ни с кем не разговаривать. Если ночью кто-то будет стучаться в двери, не открывать.

— Ты же не хочешь, чтобы он нашел, — сказала она. Это не звучало как вопрос.

Сжимая красный ситец, обернутый вокруг предмета размером с ее ладонь, Галя попросила остановить машину возле водохранилища.

Оставив «ауди» у обочины, они пошли в сторону водоема. Днем тут обычно бурлила жизнь, но сейчас они были в одиночестве: в темноте купаться не решались даже самые отчаянные. Стася задумалась, насколько здесь глубоко: она всегда предпочитала крытые бассейны, где можно пить дайкири, болтать спущенными с края ногами и видеть под собой дно. Водоем был почти правильной формы: с подобием песчаного пляжа на этой стороне, со спускающимися под углом бетонными плитами на противоположной, — большой, как футбольное поле. Как несколько футбольных полей. Но сколько полей в глубину?

Стася осталась у воды; «беспризорница», держа обеими руками свою ношу, вдоль берега двинулась к лесу. Проводив ее взглядом, Стася присела на корточки. Кто вообще придумал эмпатию? Сумасшедшую девку следовало бросить у нее во дворе; ее можно было бы бросить даже здесь, даже после всего. Стася не чувствовала с ней родства — в конце концов, что у них общего, кроме года рождения? — и не чувствовала к ней большей жалости, чем к абстрактным голодающим детям или забитым незнакомкам, которые по ночам затихают в ожидании поворота ключа. Но она ждала: ведь бывает так, что ты попадаешь в нехорошее место, где держаться даже за неадекватного попутчика — это лучше, чем искать выход в одиночку. И она не была уверена, что маршрут на GPS-ке в ее машине — это действительно правильный выход.

Ждать пришлось долго. Когда Галя вышла из-за деревьев, она пошатывалась, обхватив себя за плечи и не глядя под ноги. Стасе хотелось крикнуть ей что-то ободряющее, но она не знала, можно ли девушке разговаривать даже с той, которая ее сюда привезла. Галя шла так медленно, что Стасе казалось, будто она вовсе не приближается — отведя взгляд от этого бледного призрака, она посмотрела на тихую поверхность воды. Лишь в северной части водоема шумели потоки, скатываясь в огромную выемку, похожую на старую ржавую ванну. Луна дрожала у ее кромки, грозясь соскользнуть туда в любой момент. Не останавливаясь и не оглядываясь, как ее и учила знахарка, Галя прошла мимо, завернув за окаймляющие водоем тополя, и пошла к припаркованной машине. Стася смотрела на гладкую черноту, в которой нечему было отразиться, кроме хилого ночного светила. Меньше всего ей хотелось возвращаться в машину и везти в неизвестность свою сумасшедшую попутчицу. Затонувшая луна вибрировала, подпрыгивая, будто монетка на гигантской колонке. Как журналистка, Стася знала, что истерия заразна, поэтому она не умерла от страха и приказала себе на деревянных ногах развернуться прочь от воды, как только из нее взмыли вверх крыши и лестницы, переулки и переходы, окна и двери, двери и стены, стены и стены.


Astra’gal, s/t (2021)
★★★★★

Спешу заверить всех любителей чеканной строфы, что ребрендинг коснулся только вывески, под которой выступает обосновавшаяся в Украине беларуска Галина Астрейко: по содержанию этот селфтайтлд (посвященный, как гласит пресс-релиз, «Той, что умеет слушать») — все тот же абстрактно-эзотерический-тру-грайм-да-простят-меня-те-кто-ненавидит-каламбуры! Красна девица не зря сидела в четырех стенах, отметая любые вопросы и предложения (довольно грубо): альбом, все десять треков которого якобы написаны ею самой от первой до последней ноты, обречен стать не просто андеграундной диковинкой — нет, ему дорога на экспорт и, не побоюсь этих слов, в зал славы хип-хопа! Включите прямо сейчас трек B&WTV на бандкемпе и попробуйте сказать, что на словах «перед блицкригом осколками бриться», которые басом выдыхает слепленный из фильтров мужской доппельгангер Гали, вас не пробирает дрожь.

Я хотел, чтобы мое ревью на новинку заканчивалось словами о том, как (Астра)Галя преодолела личную трагедию, поборола демонов и отсалютовала по локоть недоброжелателям — сплетни в тусовке бывают очень недобрыми, и на эту хрупкую девушку их вылилось сполна. Но увы, с каждым прослушиванием мне все больше кажется, что дух Влада, — которого друзья знали как Шарпи, который написал всю музыку к дебютной ипишке «Астрагали», и который наложил на себя руки вскоре после иммиграции, — здесь прослеживается даже сильнее. Говорят, что единственные призраки — это молодые мамы, которые приходят проведать своих маленьких детей, но почему, в конце концов, молодой отец не может проведать свое детище, с которым он был так рано разлучен? Ю ноу вот ай мин? Как бы там ни было, остается лишь порадоваться, что в лице Галины наша страна заполучила такой музыкальный самородок: детка, мой дом — твой дом, и надеюсь, что тебе здесь будет хорошо.

Остап Ч. для beat.ua, 25.09.2021