Это что-то твое, что находится в мире, оно твое,
но в то же время им играют какие-то другие силы.

(из интервью об игре в «секретики»)

ah, cover up her features
of perdurable hide
misfortune’s mummy
the bog-man’s bride

(Джоан Эйкен)

Если бы ее саму попросили рассказать эту историю, она не знала бы, с чего начать. Проще всего, конечно, выбрать первую дату: день, когда… Но она так до конца и не разобралась, что именно с ней произошло; «когда» лишь усложняет дело. В лучшем случае она сказала бы, что ни в чем не принимала участия, наблюдала со второго плана. Она бы придумала, как выкрутиться. Но даже если вещи происходили с другими людьми, они должны были отпечататься в ее жизни как «день, когда». День, когда пропал ее муж. День, когда он нашелся.

В первую очередь Нина, уточнила бы, что на момент его исчезновения они были в браке всего два месяца – и знакомы немногим дольше. И что на отрезке между «пропал» и «нашелся» самым душераздирающим был случай с рубашкой.

Свекровь переехала к Нине сразу после того, как Роман перестал выходить на связь. Вернее, переехала в квартиру, которую Роман снимал для себя и Нины (временно, пока не продаст свою холостяцкую «однушку» и не обзаведется жилплощадью побольше).

Первое время Нине некогда было тяготиться присутствием его матери. Полиция и обзвон моргов, волонтерский чат для поисков и расклейка объявлений. Неловкая переписка с его бывшей: «Здравствуйте, вы меня не знаете, я нашла вас через общих знакомых… Роман случайно не давал о себе знать? Мы не знаем, что с ним». Пока женщина на том конце печатала тактичный ответ, Нина с ужасом пересчитала однокоренные слова в своем сообщении. Нужно было изображать незнание, подтверждать незнание («очень сочувствую, но мы не поддерживали связь») и довольствоваться незнанием, пока на сцену не выйдет deus ex мужчина и не объяснит, что на самом деле произошло. Даже если это окажется чужой мужской голос в трубке – сочувствующе-казенный, авторитетный и пресекающий слезы, – это все равно будет лучше, чем гадать. Или чем узнать – найти – самой. И все-таки они со свекровью через день ездили на пустую квартиру, пропуская друг друга вперед, боясь уж в этот-то раз что-то обнаружить.

Наступил день, когда, по подсчетам Нины, с Ренатой Сергеевной они прожили дольше, чем с самим Романом. А потом и тот день, когда всплыла эта рубашка – или сорочка? Подарок – это сильно сказано. Свекровь протянула ее Нине завернутой в целлофан, только неоновый ценник был отклеен. Конечно, было бы хуже, если бы рубашка была в подарочной упаковке. И еще хуже, если бы свекровь протянула ее развернутой – приложила Нине к груди – на свадебный наряд этот льняной балахон, конечно, ни грамма не походил, но жеста было бы достаточно, чтобы Нине стало плохо.

– Это тебе для отпуска, – быстро сказала свекровь. Отпуск у Нины начинался через две недели, в октябре. В салоне о случившемся не знали: Нина слишком хорошо представляла оханье девочек о ее «горе» (она даже знала, кто из них так и скажет). Маникюрщицы обязательно затащат ее к себе, чтобы выведать побольше, и Оля точно ляпнет что-нибудь в духе «нужно сделать покрытие посдержаннее», снимая Нине шеллак. Еще свадебный. Да, нужно молчать, иначе траурный маникюр в подарок от коллег обеспечен. В память о муже, о котором все говорят, как о погибшем, и которого все без исключения считают сбежавшим.

Как бы там ни было, уезжать – «развеяться» – она не собиралась, и смотрела на подаренную свекровью белую распашонку в недоумении: куда ее надевать в октябре? Куда вообще такое надевать? И Турция, и Египет были ей по карману; куда бы там ни исчез Роман, его долларовые сбережения (или их часть) лежали в баре, прямо у нее под носом. Только Нина не собиралась их тратить, разве что на аренду – в конце концов, платил и так всегда он.

Но она все равно не могла представить себя, со своим модным обесцвеченным «ежиком» – и в этом нелепом наряде. Вспоминался кадр из какого-то знаменитого фильма, где блондинка с ножом бросалась на людей, которые, кажется, подкинули ей ребенка. Нина неловко сложила сорочку обратно в пакет и сказала свекрови «спасибо». За нож хвататься она не собиралась – пока. И прикусила язык, чтобы не спросить, правда ли Рената ожидает, что невестка укатит отдыхать, когда ее сын все еще числится пропавшим без вести. Но та сама внесла ясность.

– Осталось три места в «Негасимую лампаду», поехали, Ниночка. Я Зою Васильевну почти уговорила: втроем как раз устроимся.

Нина подняла голову на свекровь, как будто пытаясь разглядеть в ее чертах намек на розыгрыш. Типаж Ренаты Сергеевны можно было назвать «интеллигентной женщиной», но в действительности она была просто недостаточно бойкой или грубой, чтобы в своем возрасте и в своих очках заслужить другой ярлык. Днем раньше она позвала Нину в свою комнату (при Романе – «зал»), показать передачу о том, как инопланетяне похищают людей. Но с этим еще можно было смириться. В других обстоятельствах Нина могла сама быть человеком, который смотрит подобное с открытым ртом – хотя уж точно не человеком, который пытается намекнуть другому, что кто-то – кто-то, кто принадлежит им обоим – стал жертвой пришельцев.

Но рубашка была последней каплей. Нина наконец сложила два и два: в последнее время свекровь только и говорила что о подругах, собравшихся в паломничество. Две недели на Соловках – по ее описанию это звучало как более экзотическое времяпровождение, чем Турция и Египет. Хотя на сами Соловки, кажется, отведена только неделя: еще неделя – это дорога туда-обратно. Нина вдруг сообразила, что подробные рассказы о грядущих экскурсиях на кладбища были не обычным вкладом свекрови в их диалоги ни о чем, а рекламой тура, в который они вот-вот должны отправиться!

Странная ночнушка, которую она держала в руках, наконец-то заняла свое место в этой фантазии: это была крестильная сорочка для взрослой женщины. Нина никогда не обсуждала это ни с мужем, ни с его матерью, но та могла и сама догадаться. Нина не носила крестик и не ходила в церковь; можно было бы подумать, что ее крестили в детстве, если бы, конечно, она не была детдомовской.

В этот день она впервые разрыдалась, но не от беспомощности, а из-за абсурда всей ситуации. Женщина, с которой они не сблизились после общей потери, надеялась наверстать упущенное благодаря тому, что где-то за тридевять земель Нину окунет в ледяную воду еще более чужой для нее человек. Но ведь она может отказаться, правда же? Или если не откажется, ее все равно завернут на границе – с ее теплым слобожанским говором…

Она не нашлась, что ответить, но в тот вечер от злости установила Тиндер и одобряла все профили, которые ей показывало приложение.

Ночью ей приснился бог таким, каким она представляла его в детстве. Во сне она сидела, сжавшись, под столом в комнате без дверей и с единственным окном; окно было почти под потолком, как будто на цокольном этаже. За стеклом, как всегда во сне, были сумерки и нездешний, нигдешний парк, но его заслонила туманная форма. Нина вдруг стала во много раз меньше, а стол, комната и окно – во много раз больше. К окну вплотную придвинулся гигантский прищуренный глаз, страшный и сморщенный, словно пугавший ее джинн из анимации «Арменфильма» ожил в фотореалистичном исполнении. Нина почувствовала, что тот, за стеклом, уже ее заметил – что ему не нужно поднимать веки. Но он все равно, как будто в насмешку, распахнул глаз. Белок был почти полностью затянут третьим веком, воспаленным, как у больного животного. Нина знала, что он играет с ней, но скоро игре конец.

Когда она была в детдоме, то слышала, что хорошо быть «при церкви»: если к воспитанникам часто приезжают священники и верующие, то там никогда нет дефицита. В их детдоме такой практики не было. Только одна воспитательница говорила с ними о боге, но и она не могла сказать ничего полезного. Просто повторяла, что бог все видит. «Не спрашивай, что бог может сделать для тебя, спрашивай, что ты можешь сделать для бога», хаха. (Если бы сама Нина пересказывала эту историю, она бы такое не ввернула. Даже когда она была подписана на десятки этих глупых цитатников, их содержимое вылетало у нее из головы после каждого обновления страницы.) Один раз Нина попыталась подловить ту тетку, спросив, какого цвета у бога глаза, но она даже не оставила Нину без чая. Только сказала: «посмотрим, кому ты, такая умная, кроме него нужна будешь». Нину удочерили через месяц.

Проснувшись утром с телефоном в руке и увидев мятый пакет с белой рубашкой на тумбочке, она вслух сказала: «пора бежать». И вдруг вспомнила: тот страшный джинн был не из детского мультика. Однажды сводный брат растолкал ее ночью и позвал смотреть мультфильмы. Он специально будил ее, когда по музыкальному каналу крутили странные видео. В этом рисованном клипе за полуголой принцессой, которая напевала «Мне от тебя, от тебя не убежать», охотился рыже-красный гигант с волосатым телом и пугающе прорисованными половыми признаками. Они по очереди седлали друг друга. В какой-то момент он превратился в огненного коня. Сейчас Нина, не особо смыслящая в этих вопросах, догадалась бы, что создатели умудрились оскорбить не один мусульманский символ, хотя про Бурака она знать, конечно, не могла. Но даже в детстве она смотрела на происходящее с гневным недоумением. Для обычных мультиков она была уже слишком взрослой – но это…

И все же тот джинн – или молодой божок, кем бы он там ни был – по крайней мере, казался сильным и уверенным. Своего бога она всегда представляла гадким подглядывающим стариком. Когда ей казалось, что он придвинулся слишком близко, она кричала: «какого хрена тебе надо!» и запиралась в комнате. Из-за этого ее однажды даже выгнали из… – впрочем, неважно.

Существо, ждущее за стеклом, моргнуло и обнажило зрачок, но вокруг вдруг наступила глухая ночь. За то мгновение, что они провели, глядя друг на друга сквозь тьму, она так и не успела разглядеть цвет его глаз.

***

На Соловки Нина не поехала, в Египет тоже. Она вскоре перебралась в «однушку» Романа, но на свидание сходила только через год. Раньше не хотелось и было некогда: отпуск она потратила на то, чтобы пройти сомнительные экспресс-курсы по психологии и осознать свою ошибку – а вернувшись в салон, всерьез заняться поиском ВУЗа. С курсов всем прислали одинаковые сертификаты, но Нине кураторша к тому же написала личное сообщение. Ничего особенного, «желаю успехов» и так далее, но – «Мне бы хотелось, чтобы перед выбором профессии вы ближе познакомились с ней, так сказать, по эту сторону кушетки», – формулировка так насмешила Нину, что она не сразу поняла, на что намекает собеседница. Своей историей она по-прежнему не делилась, но ее растерянность – ее отчаяние человека, которому никто не хочет открыть правду, – выдавали Нину с головой. Дочитав дурацкое сообщение, она нажала на видеовызов, приготовившись рассказать преподше с курсов за пять штук гривен, куда ей стоит пойти, но когда с той стороны вызов приняли, воздух, который она набрала, вырвался со всхлипом:

– Почему все думают, что меня лечить надо? Почему меня все бросают?

Постепенно она все выложила этой незнакомой – и, безусловно, некомпетентной, но доброжелательной мадам. О муже. О том, что никогда не влюблялась. О том, что считала это нормальным.

– Мне всегда казалось, что другие девочки просто копируют барышень из телека, когда им кто-то нравится. Меня ни к кому не тянуло, но я думала, что почувствую что-то, когда встречу того самого.

Женщина на связи загадочно кивала. Нина уже знала, что позже мстительно сбросит ей флаер на скидку в салоне (эти обгрызенные ногти!), но не могла перестать рассказывать.

– В пятнадцать лет мне нравился один актер – я не знаю, как его звали, я видела с ним только один фильм. Помните, он там циркач, жонглер, но на самом деле преступник, контрабандист вроде бы? В дурацкой шляпе, в дурацком костюме в обтяжку, но очень красивый? И красивая фамилия?

Психологиня качала головой.

– Но он умер давно. Актер. И он вроде гей был. Короче, я думала, что если встречу похожего парня, то это будет «оно».

Нина не стала пересказывать тот эпизод из кофейни – уйдя в восемнадцать лет от приемного отца в общагу, она сначала работала в барах и на раздачах. И в той кофейне, принимая очередной заказ, действительно увидела похожее лицо: оно смотрело снизу вверх и под странным углом, как будто на нее, но при том совершенно мимо. Это была такая же бледная и недоступная красота, как у актера, чья экзотическая фамилия совсем вылетела у нее из головы. Человек в кофейне мог быть и ее ровесником, и мужчиной вдвое старше, но судя по тому, что мать (мать?), державшая за ручки его коляску и заказавшая один эспрессо, выглядела сорокалетней, Нина предположила, что перед ней все же юноша. Осипшим голосом она предложила женщине сироп. Та отказалась и попросила кофе с собой. Нина едва заставила себя оторвать взгляд от пятнышка на футболке у парня: от губ к нему тянулась паутинка слюны. Заказ она отдала молча. Женщина молча его забрала: одна молчала о том, почему не может не пялиться, другая – о том, что уже привыкла. Тогда Нина подумала, что это знак: у нее никого не будет.

– Иногда я листаю Тиндер и думаю, что следующий – вот сразу следующий за этим будет… чудом. Кем-то иным. Я увижу его, и все станет на свои места – даже если у нас ничего не выйдет.

– Вы не любили своего мужа? – нейтральным тоном спросила собеседница. Нина так возненавидела ее, что захотела использовать свой коронный пассивно-агрессивный прием: обратиться в самой извращенной форме, как она делала с бывшей свекровью: «Ренаточка Сергеевна»! Но отчество психологини вылетело у нее из головы. Алла… Алла…

– Я его почти не знала, – процедила Нина.

– Но почему-то вы его выбрали.

– Он меня выбрал.

Роману было меньше сорока, но девочки на смене выставляли его чуть ли не ее папиком. Даже до их знакомства: когда Роман в перерыве приходил перекусить, оставив портфель на столике напротив салатов, девчонки перешучивались, что он садится «с видом на Нину». «Смотри, хороший экземпляр», – подмигивала напарница. В кафе возле бизнес-центра Нина навидалась хороших – приличных, общительных, помоложе и постарше, но никому не хотела улыбнуться. Роман пару месяцев улыбался безответно, а потом просто спросил, когда у нее заканчивается смена. Оказалось, что на два часа позже, чем его рабочий день, но вечером он пришел и терпеливо прождал эти два часа на своем обычном месте. Ей понравилась его квартира и секс в ней. То была его старая «кавалерка», но он сразу заверил, что для своей женщины обеспечит быт получше. Он убедил ее сходить на собеседование в салон: наверняка боялся, что в кафе другие мужчины продолжат ей улыбаться. Широкоплечий, с мечтательным славянским лицом, он мало походил на ее тип мечтателя – хрупкого и гадкого – но она согласилась, когда через несколько недель он сделал предложение.

– Я не сообщу вам ничего нового, – помедлив, сказала Алла-без-отчества. – Вам хотелось эксцентричного, вечно молодого сорванца, потому что сами вы были и остаетесь довольно инфантильной… Не обижайтесь, я не говорю о внешнем образе. Вы серьезная, работящая девушка. Я говорю о том, что у вас внутри. Вам хотелось товарища по играм. А выбрали вы, как сами говорите, «папика». Мужчину постарше – но по той же причине. Вы не хотели взрослеть. Но теперь, раз вы даже решили освоить такую серьезную профессию, все может измениться…

Нина запихнула сертификат с курсов на самое дно папки с документами, под стопки денег, к которым (почти) не притрагивалась. Она знала, что теперь тоже может давать идиотские советы по Скайпу, но назло Алле-как-ее осталась работать в своем несерьезном салоне. И назло ей же стала ходить на свидания со своими ровесниками: смотри, я могу завести роман с кем угодно из них! Кто тут инфантильная? В жопу меня поцелуй! Доллары, конечно, пришлось менять чаще: перед тем, как договориться о встрече, она ставила мужчине одно условие – за себя заплатит сама. По отдельности эти встречи ни во что серьезное не перерастали, но сам процесс перерос почти в работу. Чувства, что следующий – нет, вот теперь уж точно следующий! – окажется ее избранником, больше не было. Но ведь так и должно быть, верно? Ведь на это намекала та конченая с курсов – взрослые равноправные отношения, а не поиск клада? Но, возможно, не одно лишь ее равнодушие было препятствием для чего-то большего: стоило ей привести нового друга домой и обронить в ответ на его комментарий насчет обстановки, что это не ее квартира, а мужа, как он переводил взгляд на ее заклеенный пластырем безымянный палец (кольцо отказывалось сниматься), и интерес скисал – со стороны гостя, а потом и обоюдно.

В отличие от всех них, Андрей не только не издал нервный смешок во время этого неизбежного диалога, но и захотел выслушать.

Высокий, худощавый, с вьющимися упрямыми волосами и непроизносимой польской фамилией: позже он объяснит Нине, что это фамилия его приемных родителей, и она впервые почувствует родство – у него такая же судьба! Еще позже, конечно, она узнает, что дело обстоит не совсем так – Андрея усыновили прямо из роддома, так что познать прелести государственной системы воспитания он не успел. Хорошая семья, хорошее образование, возвращение на родину, чтобы стать хорошо оплачиваемым инженером каких-то компьютерных штук – обычно она не вникала, но ей впервые захотелось вникнуть, потому, что он сделал первый шаг: спросил о ее секрете. И отреагировал самым неожиданным образом.

– У нас двое парней ушли недавно и основали детективное агентство. В основном помогают стрясти алименты с бывших мужей, но ребята серьезные. Если хочешь, подбросим им твой кейс. – Андрей предложил это так, будто советовал ей автомастерскую, но Нина подумала, что забота должна быть именно такой – прямолинейной. Оставалось объяснить ему, почему в этом вопросе забота ей была не нужна.

– Два года уже прошло. Живым он не найдется. И мне не надо, чтобы нашелся. – Она прикусила язык, но не потому, что это прозвучало жестоко, а потому, что Андрей мог подумать, будто дело в нем – будто он заслонил собой несчастного, невесть где сгинувшего Романа.

– Живым-то, конечно, не найдется, если все так, как ты говоришь. Ты вообще к чему склоняешься?

– Несчастный случай? Не знаю, это был не тот человек, с которым могло случиться что-то… похуже. – Она вспомнила своего возлюбленного актера-акробата: вот с кем случаются настоящие трагедии. В прессе писали: «погиб при невыясненных обстоятельствах…»

– Тем не менее, лучше чтоб нашелся. Тебе же лучше. Погибшим его еще не скоро признают.

Нина пожала плечами.

– Закрыть гештальт? – без улыбки добавил Андрей.

Она смутно помнила концепцию со времен учебы на курсах, но не знала, как это применимо к ее ситуации. Если ее что-то терзало – если что-то заставляло ее зависать над планшетом на работе, глядя в одну точку, – то это было никак не связано с Романом. Вернее, появление Романа в ее жизни было производным от этого гложущего чувства (но, к счастью, не его исчезновение; даже в полиции это никто всерьез не рассматривал). И все же, если Роман был нужен, чтобы заполнить какую-то пустоту, то он не справился с этим заданием. И никто пока не справился. Эта пустота была гораздо древнее ее соломенного вдовства.

Но Андрей, как минимум, старался. Поэтому она рассказала ему и другой секрет – не столько из желания выговориться, сколько из черного хвастовства: смотри, какие альтернативы были у девочки, которую удочерили не из роддома – и не в Польшу. Она рассказала о своей «семье».

Ей было одиннадцать; с черной пушащейся косой и густой челкой над вечно потупленными глазами она напоминала потенциальным родителям классическую сиротку из сентиментальной литературы. Со временем все они понимали, что Нина опускает глаза не из покорности. Очередная маман, ищущая, кому бы подарить свою нерастраченную любовь, шепотом сказала директорше: «такая угрюмая девочка!» Но Данила – она никогда не называла его папой – это не отпугнуло. Или ему некогда было это заметить.

Ее сразу насторожило, что их было двое: Данил-старший и Данил-младший (звать младшего братом у нее тоже не поворачивался язык). Она думала: кто называет ребенка в свою честь? Данил Данилович был родным сыном, и общее имя как будто еще сильнее связывало его с отцом. Зачем Данилу-старшему была приемная дочь, она не понимала, но знала, что у него «знакомства», и поэтому он ее все-таки заполучил, вопреки своему вдовству. Данилу-младшему было пятнадцать. Первые пару месяцев он ее игнорировал, но в один из дней, когда она вернулась из школы, встретил в коридоре.

– Пятерку получила?

– Сегодня не вызывали, – ответила Нина, как обычно, не поднимая глаз.

– А вчера?

– В среду по математике получила две пятерки.

– Значит, умная?

Нина промолчала.

– Если не дура, то должна догадываться, зачем тебя сюда взяли.

На мгновение ей пришло в голову, что можно бросить в него портфелем и быстро отодвинуть все щеколды, которые она только что тщательно закрыла, как ее учили. И бежать. Что бы сейчас ни произошло, ужасный бог, заглядывающий по ночам ей в окно, не станет открывать глаза и вмешиваться.

– Отец тебя взял сама знаешь зачем, – назидательно сказал брат. – Но смотри, я тоже не дурак. И я свою долю тоже буду получать. Поняла?

– Я не претендую на твою… долю, – ответила Нина, но тут же заподозрила, что они говорят о разном – что сейчас она выглядит не только угрюмой девочкой, а и достойной насмешек. Но Данил-младший лишь слегка улыбнулся – с удивлением и как будто жалостью.

– Все-таки ты тупая. Я про тебя говорю. Что буду от тебя получать, что мне надо. Готовься морально. Время есть. Я знаю, что он тебя не тронет, пока ты такая мелкая и тощая. Годик-два у тебя еще в запасе.

Она не знала, почему не пересказала этот разговор Данилу-старшему – потому что поверила в то, что этот лысеющий, вечно занятой добряк-чиновник и правда растит ее с озвученной сыном целью? Или из-за имен? Отец и сын с одинаковым именем всегда будут друг за друга, правда же? Данил-младший хорошо учился – он не соврал, учителя и правда называли его умным, – и он не бегал за девчонками. Его слово против ее. Кто впишется за малолетнюю детдомовку?

Данил-старший никогда к ней не прикасался – в прямом смысле: даже привозя подарки, он клал их на диван между собой и приемной дочерью. И он быстро понял, что сладости лучше не привозить. От одного их вида Нина менялась в лице, хотя он так и не понял, почему.

Если бы она сама рассказывала эту историю, то добавила бы, что Данил-младший тоже никогда к ней не притронулся. Андрею она сказала то же самое. «Запугивал, давил психологически до восемнадцатилетия, но ничего не сделал, а потом я упорхнула». Как же, как же. А заодно умолчала бы и о том, что чем-то он, этот гребаный сводный братец, был похож на ее худосочного красавца-контрабандиста.

Но зато она, конечно, рассказала, что сделала первым делом после совершеннолетия, уехав из приемной семьи в общагу. О том, что это была общага при аграрном училище, она не упомянула: этой детали она до сих пор необъяснимо стеснялась. Лучше уж говорить, что вообще нигде не училась, чем упомянуть, что два года училась на… на фермершу, и что даже оттуда тебя выгнали из-за нервного срыва. Итак, первым делом она сожгла себе волосы в единственной на весь этаж ванной. Вернее, как сожгла: пыталась обесцветить. Все, что ниже ушей, было испорчено напрочь, так что в тот же день все равно пришлось идти в парикмахерскую и потратиться на короткую стрижку – почти под мальчика – но ей пошло́. Многие мужчины, видя ее старые фото, журили Нину. Но Андрей сказал, что так ему нравится даже больше.

И со временем ей тоже стали нравиться в нем вещи, которые раньше она считала в мужчинах незначительными или одинаковыми: то, какими красивыми выглядят его руки, когда он одет в футболку и просто опирается локтями об колени – гораздо красивее, чем когда он раздет и стоит над ней, – то, какое серьезное у него лицо, когда он обдумывает ее слова. То, как он пытается уложить вихры водой (никогда не получается, но он говорит, что под три миллиметра будет еще хуже). Чувство, которого она ждала, как оглушающей волны, пришло постепенно. Она влюбилась.

И какая жалость, что стоило этому случиться, как нашелся Роман.

***

«Мумифицированное тело мужчины было обнаружено в квартире 63-летней киевской художницы. Из-за состояния тела правоохранители предварительно не называют причину смерти, однако хозяйка квартиры задержана. Наши источники сообщают, что женщина не идет на контакт и направлена на психиатрическую экспертизу. Приблизительный возраст мужчины и срок его пребывания в квартире также не выяснены, однако в полиции сообщили леденящую душу деталь и без того страшной находки: вместо глаз в голову трупа были вставлены раскрашенные ракушки».

Она то ли увидела это в фейсбуке, то ли на работе кто-то обсуждал «сатанистку с Подола» – так или иначе, Нина не обратила на очередную криминальную страшилку внимания. Даже когда ей впервые за долгое время позвонил следователь и попросил дать новый телефон свекрови, «уточнить кое-какие детали», она не испытала предчувствия. Только хмыкнула: Рената Сергевна, поменяв недавно номер, не удосужилась связаться с полицией. А зачем, когда ты на прямой связи с богом! Перед сном Нина выключила звук на телефоне, и лишь утром, увидев вперемежку пропущенные от свекрови и следователя, почувствовала панику, которую не ощущала даже в первые дни после исчезновения Романа.

Перезванивать Ренате она не стала. А молодой следак выложил все в манере, которая напомнила ей операторов колл-центров, перезванивающих по работе и тарахтящих: «олаплекс тройка по соточке, на четверг, скидочки вам суммировали» – все эти сонные, равнодушные мужчины-подростки, невидимо заведующие логистикой индустрии красоты. Только в этом случае поспешно изложенная информация касалась ее полузабытого мужа: найдено тело, возраст плюс-минус совпадает, квартира в доме напротив его бизнес-центра, нет, опознавать нечего, у матери возьмут ДНК.

Положив трубку, Нина впервые задумалась о том, что бы она делала, если бы Роман вернулся живым. И поняла, что тоже вернулась бы – к семейной жизни. Она привыкла делать то, что ей говорят мужчины. Причем среди тех, кто говорит, всегда есть негласная иерархия: если бы Данил-старший сказал ей дать сдачи Данилу-младшему, она бы за себя постояла. Если бы Роман вернулся и потребовал ее обратно, она бы прекратила новые отношения.

Но эти «если бы» навсегда остались гипотетическими.

Следователь один раз опросил ее насчет старухи: Нина ее не знала и не знала, как Роман мог у нее оказаться. Больше он не перезванивал и сама она ему не звонила. Звонки свекрови сбрасывала: ведь теперь можно официально считать, что они друг другу никто? Взглянула только на оперативные фото, но там была только квартира. Старый дом с высокими потолками. Жилье в таком месте могло бы стоить миллионы, но потенциальный инвестор подумал бы дважды, если бы ему предложили эту квартиру за бесценок. То, что на первый взгляд показалось Нине плесенью, было грязного цвета поделками – рваными панно, развешанными по стенам и друг поверх друга. Некоторые напоминали сов в технике макраме, которых Нину заставляли плести на уроках труда, но здесь они выглядели так, будто их источили влага и время, и в тех местах, где конструкции все еще держались, это было возможно лишь благодаря другим мастерам и их паутинам. Эркер, который мог считаться одним из главных достоинств планировки, тоже был наполовину завешен этим гадким рукоделием: Нина с брезгливостью подумала, что из офисов напротив окно квартиры сумасшедшей, затянутое ее творениями, наверняка смотрелось будто вход в склеп. Возможно, когда Роман был жив, именно это он и видел из своего кабинета.

– Эта тема с бабкой-убийцей просто жесть, – сказала Карина, листая телефон на диване. Клиенток было много, но на покраску в будний день с утра, как обычно, никого, так что она традиционно обсуждала новости с другими девочками, перекрикиваясь через холл.

– Да, полная жесть, – сказала Нина. Она планировала молчать о том, что эта история связана с ней, как можно дольше: в идеале – всегда. Все, что девчонки в салоне знали о ее муже – это то, что он существует. А кольцо она так и не сняла.

– Карина, смени пластинку. Люди хотят ночью спать спокойно, – недовольно отозвалась Настя с маникюра. По лицу ее клиентки было понятно, что тема и впрямь интересна не всем. Но юная и впечатлительная Оля за соседним столом перебила коллегу:

– А вы читали, что она реально художница? Типа самоучка. При совке была очень популярная.

– И что она рисовала? Макияж Ленину перед тем, как его в мавзолее воткнуть? – хмыкнула Карина.

– Нет, она не рисовала. Она была по всяким поделкам. То ли вязала, то ли плела. Типа народное искусство. Я видела в интернете, там здоровенные такие штуковины из ниток. Ну если крючком, то как обычно вяжут? В один цвет и небольшое что-нибудь. А там здоровенные картины, цветные, всякие рабочие и колхозницы, яблоки, снопы сена. Ну вы поняли. И когда какая-нибудь сходка была, праздник там, то например в актовом зале эту штуку вешали фоном. Я реально не знаю, как она их делала; если в квартире такое мутить, то эта хрень целую комнату займет в сложенном виде. И запутается же все.

– Ну слушай, если у нее мужик в раскладном диване поместился…

– В диване? – протянула Оля, оторвавшись от штампования чьих-то свадебных ногтей.

Нина застыла. Она знала, что имеет право их заткнуть – что хозяйка настаивала на том, чтобы она на правах администратора «пресекала курятник». Но она лишь безвольно откинулась в кресле, глядя в зеркальный потолок. Обычно ей, как ни странно, было сложно сходу найти себя в отраженной комнате, даже если внутри больше никого не было, но сейчас она подняла глаза и сразу поймала собственный взгляд. Как обычно, красивое угрюмое лицо в обрамлении соломенной челки – с выражением, которое годы работы в индустрии, прости господи, гостеприимства и десятки замечаний («Нинусь, улыбайся, ради бога») не смогли стереть.

– Девки, закройте уши, кто слабонервный, – Карина сделала драматическую паузу. – Она ему или ноги укоротила, или вообще отрубила. Так и поместился. И он был типа как в пеленках. Или как кукла, или реально как мумия. Мне брат рассказал.

– Блин, зачем люди такую жесть смакуют и пишут, а вы потом читаете? – возмутилась Настя.

Нина продолжала смотреть на свое отражение, нависшее, как хищный зверек, приготовившийся напасть на нее сверху. Собственные глаза как будто загипнотизировали ее: она хотела расслабиться, сесть ровно и растереть их, но не могла пошевелиться.

– Самая жесть это то, как его нашли, – продолжила Оля. Всем своим видом она показывала, что отсутствие образования (в отличие от остальных, она не была даже в техникуме) никак не сказалось на ее любознательности и умственных способностях. – Вы же в курсе, что мумии нужно сухое помещение? Говорят, что у нее недавно трубу прорвало, затопило и ее, и соседей кипятком, они еще тогда ее хотели на дурку выселить. Но потом этот мужик в мокром диване начал…

– Фу, Оля, заткнись! – закричала Настя.

Нина вздрогнула и разорвала зрительный контакт – сама с собой. Она встала на негнущихся ногах и пошла в туалет, бросив девушкам:

– Покараульте телефон.

Все молча смотрели ей вслед.

– Ну молодцы, бабы. Теперь нажалуется, – сказала Настя.

В туалете Нина, стараясь не глядеть в зеркало, намочила шею холодной водой. Ей хотелось умыться, но не хотелось потом заново краситься и привлекать внимание. А еще хотелось выйти и постоять под солнцем, но она не курила – а какая еще отговорка может быть, кроме перекура? Холодный искусственный свет заставлял ее поежиться; единственное маленькое окно в туалете было благоразумно заделано толстым рельефным стеклом без форточки – чтобы перекуры не устраивались прямо здесь. Свет через него почти не проникал, но снаружи можно было различить нечеткие силуэты. Перекрыв кран, Нина подошла поближе. Ей показалось, что с той стороны кто-то стоит – вернее, должен сидеть на корточках, чтобы закрыть тенью столько пространства. Она знала, что оттуда ее видно тоже в лучшем случае как силуэт, но все равно возмутилась. Она сделала еще шаг. Тень как будто тоже приблизилась; ею было затянуто все окно. «Какие-то коробки стоят. Может, доставку привезли», – подумала она и засобиралась на свое место, но на мгновение ей показалось, что стекло равномерно запотевает и оттаивает, словно с той стороны на него дышит гигант. «Какого ху…» – она начала пятиться к выходу, уверяя себя, что зрение ее обманывает – она бы не могла увидеть конденсат на таком толстом ребристом стекле, но за долю секунды ее глаза пронзила боль, как при мигрени – только во много, много раз сильнее, – перед ними потемнело, и в следующее мгновение она обнаружила себя стоящей на четвереньках. Вместо дешевого кафеля она опиралась на почву, проседающую под пальцами. Нине почудился запах чернозема: слишком реальный, чтобы с чем-то спутать после безуспешных лет в аграрном училище, но слишком неестественный здесь и сейчас. Как и этот солнечный свет, прикосновение которого к ее подбритому затылку тоже не было похоже на галлюцинацию. Она медленно поднялась посреди незнакомого пейзажа.

Это была осень – как и там, где остались ее квартира, ее работа и ее мертвый муж, – но совсем другая осень. Вокруг до самого горизонта были одни поля, кое-где разделенные голыми деревьями. И хотя Нина, стремительно замерзая в блузке на открытом пространстве, все еще продолжала чувствовать солнце на коже, самого солнца видно не было – небо было затянуто дымкой, молочного цвета паром. «Пар»: она вдруг поняла, почему поля такие пустые – когда в очередной сезон их не возделывали, а оставляли перекопанными, чтобы повысить плодородность, это называли черным паром. Такие поля всегда казались ей чудовищными: осень должна быть золотой, как обещали дурацкие учебники и цитаты вконтакте. Комки земли выглядели твердыми, но рассыпались под ее ногами, когда она решила пошевелиться. «Это его земля», – вдруг удивленно сказала она и сама не поняла, что имеет в виду.

Нина бездумно пошла вперед, но вскоре поняла, что слово «вперед» здесь не имеет смысла: дерево, к которому она пыталась выйти, оказывалось гораздо левее или правее, еле заметная межа поворачивалась на сто восемьдесят градусов, и вот Нина шла уже не к ней, а вдоль нее. Невидимое солнце не давало никакого шанса сориентироваться, но, по крайней мере, заходить оно вроде бы не собиралось. Остановившись после – скольких минут? – она не была уверена, что сдвинулась с изначальной точки, и боялась взглянуть под ноги в поисках следов.

Сзади раздалось карканье – на удивление не показавшееся в ее ситуации насмешливым.

Нина обернулась. Первым, что она увидела, были линии электропередач, которых минуту назад там не было. Верхушки почти не виднелись из-за белого пара. Опоры были вкопаны прямо в черную почву. Птица – или правильнее сказать жар-птица? – сидела на проводе и смотрела на Нину. Классическая огненно-золотая жар-птица из сказок, но поверьте, сама Нина вам ни слова бы обо всем этом не сказала, потому что маленькое осеннее приключение для нее – это что-то более стыдное, чем иметь брата-извращенца, чем иметь мертвого мужа, чем изменять мертвому мужу.

Золотое птице-существо со свисающим хвостом наклонило голову и спросило, не раскрывая клюва:

«Тебе нужно назад?»

– Я хочу домой, – сказала Нина.

«Но он все равно за тобой придет».

– Пусть приходит, – ответила она, все еще не понимая, о ком говорит.

«Но он будет забирать тех, кто попробует тебя защищать».

– Пусть забирает! – закричала Нина.

«Тогда иди за птицами».

С одного из деревьев поднялась стая ворон, которых до сих пор – Нина знала точно – там тоже не было. Они сбились в стаю, больше похожую на рой насекомых, и ринулись прочь. Нина обернулась им вслед, но тут же оглянулась назад: по проводам пробежала искра, и жар-птица вдруг вспыхнула еще сильнее, закричав по-человечески – никакой больше телепатии! – и, поджаренная, рухнула в землю. Провода равнодушно гудели.

Нина побежала. Она бросилась прочь, споткнулась и хаотично смотрела по сторонам, пока не заметила улетающую стаю. Эта стая – рой – вытянулась по вертикали и продолжала уменьшаться. Нина поспешила в направлении улетающих птиц, но они, как 3D-картинка или как бесформенные фигуры, которые под определенным углом отбрасывают тень в виде какой-то сцены, вдруг приняли форму кладбищенского креста из черных точек: длинная перекладина, короткая и косая. Нина вскрикнула. Крест распался, а черные точки, уходящие за горизонт, тоже загорелись и спланировали вниз. Провода гудели еще сильнее, но теперь в них были слышны голоса – десятки, сотни мужских и мальчишеских голосов, которые говорили: «Идиотка, это его земля». Она медленно, с ужасом подняла лицо к небу и поняла, что ошиблась, что приняла за знакомый феномен нечто совершенно чуждое и чудовищное: успокоила себя, что над землей – «черным паром» – должно непременно быть небо. «Белый пар». Но сверху, нависшее от края до края земли, смотрело гигантское бельмо ее хозяина.

***

После того, как Нину госпитализировали с неподтвердившимся подозрением на инсульт, прошло около месяца. Следак об этом, конечно, ничего не знал, хотя даже если бы и знал – не мог же он от нее скрывать? «Нина Александровна, приношу вам соболезнования. По ДНК у нас совпадение», – он уже не так тараторил: это были не те фразы, к которым он привык. Нина успела выйти на работу после вынужденного отпуска, но поняла, что должна отпроситься – прямо сейчас.

– Я могу на него посмотреть? – спокойно спросила она.

– Я вам уже говорил, там опознавать нечего. Мы фактически уже опознали, ошибки быть не может.

– Нет, просто посмотреть?

Весь этот месяц Андрей был рядом; он даже начал подвозить ее с работы, вопреки ее мрачным протестам. Оля и Карина раньше шутливо предполагали, что она скрывает мужа, чтобы не сглазили, а остальные девки – потому что там «смотреть не на что», но при первом взгляде на Андрея мигом захлопнули рты. Даже не заметили, что кольца на нем нет. Настя выкурила две сигареты подряд, чтобы только дождаться и увидеть, в какую машину они сядут, и от вида «Доджа» вообще притихла.

Но в этот раз Нина не могла попросить его ее отвезти. Только не в морг.

Следователь с молодым голосом выглядел все так же молодо. Нина не знала, что он не обязан был приезжать и сопровождать ее: он просто почувствовал, что в такой резонансной истории должен быть начеку – чтобы не было никаких недопониманий. Когда выяснилось, что Нина забыла документы, его присутствие оказалось тем более кстати.

– Еще раз, Нина Александровна, я вам категорически настоятельно не советую идти и смотреть. – Он произнес «категорически-настоятельно», как будто у него было много градаций предупреждений, и он озвучивал Нине самое резкое.

– Как она это сделала? – спросила Нина за шаг до двери, за которой ее ждало тело Романа.

– Мы не знаем. Она неконтактная. Вообще не говорит, не мычит, ничего. Там шиза полная. Ну, дел он с ней иметь не мог, так? Значит, моя версия такая: он выходит с работы, видит старушку, которой нужна помощь. Может упала она, может прикидывалась. Он ее провожает – он же воспитанный мужчина, царствие ему небесное? – провожает ее в квартиру. Может она сама показала, куда, может там дверь была открыта. На камерах видно только, как он из арки БЦ выходит, на ее доме камер не было, дальше только гадать можно. И дома она что-то с ним делает. Я ж не думаю, что он умер своей смертью, а она его в темноте затащила к себе на третий этаж. Но непосредственная причина смерти под вопросом: как таковых поражений не нашли. Ноги она ему уже посмертно отрезала. Простите.

– Нет, как она сделала – как она его сохранила?

– Ну, Нина Александровна, – следователь замялся. – Я вам могу сказать, но только чтоб вы точно не пошли и не смотрели.

– Расскажите мне.

Возможно, впервые она решилась перечить мужчине. Даже такому юному.

Его объяснение звучало настолько гротескно, что Нине еще сильнее захотелось войти в комнату с холодильниками – чтобы убедиться, что следак шутит или преувеличивает. По его словам, старуха-художница сначала обрила тело (волосы Романа были найдены в конверте в столе), а потом подвесила прямо в квартире и развела под ним огонь. Видимо, в маленькой цинковой ванне, которую она втащила в ту самую комнату, завешенную рукоделием. «Хотя в квартире нашли и мангал. Чего там только не нашли!» – почесал голову следак.

В остальное поверить было совсем невозможно. Он утверждал, что тело коптилось не меньше месяца – а может и все два.

– И никто не чувствовал запах? – воскликнула Нина.

– Она постоянно готовила что-то мерзкое. Соседи говорят, что все время на площадке воняло. Они раньше жаловались, но в этот раз никто не звонил и не возмущался. Окна она позаделывала, пожарной сигнализации в квартире нет. Потолок там весь черный, но никто даже не заметил. Зато когда она всех затопила, тут уже начали ходить, скандалить, пытаться ее выселить. Один раз пришли с соцработниками, которые пытались ее аккуратно забрать. И тут она откидывает подушку дивана, заглядывает туда и как будто что-то спрашивает. Кивает даже. Ну, они издалека подумали, что она с куклой разговаривает, но потом, конечно, увидели. Глаза эти и все остальное. Извините, совсем уж подробности я опущу.

– Но я же имею право знать подробности?

Следак посмотрел исподлобья.

– Только мать его оградите от них, пожалуйста.

Нина кивнула. Ее собеседник тяжело вздохнул.

– В общем, над костром она, по-видимому, порвала ему задний проход, чтобы выпотрошить тело.

– Достаточно, – быстро прервала его Нина. Она побледнела. Следователь покачал головой, но не успел ничего сказать, когда она дернула дверь, ведущую в хранилище.

Лицо было совсем черным и как будто резиновым – как у тех существ (Нина не назвала бы их людьми), которых достают из болот в Дании и Швеции. Нос был скомкан. На щеках была видна каждая морщина. Рот казался одной из них. Очертания тела под клеенкой обрывались там, где должны были начинаться бедра.

– У него же были ракушки на глазах? – обратилась она к человеку, который извлек тело из выдвижного ящика.

Тот поморщился.

– Да, но их удалили.

– Обычные ракушки?

– Какие-то большие, привозные. Были нарисованы голубые кружки с точкой посередине. Но вообще это не ко мне вопросы, – мужчина явно ждал возможности поскорее убрать тело обратно.

– Спасибо, – сказала Нина и улыбнулась.

***

Алла каждый месяц выпускала новый курс доморощенных психологов, но Нину узнала сразу, хотя та и поменяла никнейм в скайпе – новая фамилия? Этот взгляд исподлобья трудно было не запомнить. И девочка еще собиралась стать психологом.

– Нина, здравствуйте!

– Здравствуйте, Алла. Я вас не отвлекаю?

– Нет-нет, – защебетала преподавательница. – Как ваши дела?

– Я хотела кое-что уточнить. Из нашего курса.

– Слушаю вас, Ниночка.

– Я достала методички, которые вы нам рассылали, но не могу там ничего похожего найти.

– Что именно вас интересует?

– Вы что-то рассказывали про статуи с большими голубыми глазами. Я в упор не могу найти, о чем это и как это с курсом связано, но мне же это не приснилось?

Аллу должен был насторожить вид звонившей девушки. Она похудела. Стильный соломенный ежик отрос и под ним обнажились корни: черные, пушистые, не вяжущиеся с внешностью этой строгой, себе-на-уме девушки, хоть и абсолютно не имеющей поводов для такой заносчивости. Наверняка Алла подумала: «я всегда считала ее колхозницей, даже в этих дорогих шмотках…»

– Вам не приснилось, – приторно улыбнулась она. – В методичках этого нет, потому что я это мельком упоминала для общего развития. Я говорила об одной психологической теории. Она была модной пятьдесят лет назад. Я сброшу вам ссылочку. Но если коротко, то она гласит, что древние люди постепенно учились думать, как мы с вами, но их мозг еще не был к этому приспособлен. Когда одна его половина говорила, что надо бы строить дом или возделывать землю, другая воспринимала это как голос свыше – или галлюцинацию.

Нина начала припоминать.

– А при чем здесь глаза? – спросила она.

– Эти люди лучше воспринимали такую информацию – свои собственные мысли – когда им казалось, что они исходят от богов. Поэтому они делали их статуи и рисовали тем большие глаза – не обязательно голубые. Статуя смотрела прямо на человека и как будто приказывала ему действовать. Но на самом деле он, конечно, сам себе приказывал.

– А почему нельзя было просто думать, что бог говорит с ним напрямую?

Алла задумалась, и скайп к тому же затормозил, – Нина лихорадочно проверила, что интернет в порядке.

– Я думаю, так было доходчивее, – наконец ответила Алла. – Как вариант. От невидимого бога, когда он тебе что-то говорит, даже говорит что-то полезное, можно увернуться. Но когда он смотрит тебе в глаза своими глазами…

Они обе помолчали.

– Или, как другой вариант, – продолжила Алла, – но этого нет в теории, это я просто рассуждаю вслух: бог в форме статуи – статуи, похожей на человека, с глазами как у человека, – не такой страшный и непонятный, и ему психологически проще подчиняться.

– Спасибо, – сказала Нина.

– Надеюсь, я вам помогла, – с улыбкой начала Алла, но внезапный «бульк» скайпа уведомил ее о том, что собеседница уже повесила трубку.

***

Хорошо ли им жилось вместе? Я не могу говорить за других! Но они купили дом: не у каждой пары сейчас есть возможность купить частный дом в новом районе. Ему наверняка было непросто. Он думал, что после похорон бывшего мужа (на которые она не пошла) она станет менее нервной, и за месяцы перед их свадьбой она и правда стала спокойнее. И, что называется, расцвела! Но потом неврозы вернулись. Она кричала среди ночи. Просила его тише разговаривать, потому что у нее «вечно помехи в голове» – но почему тогда говорить нужно тише? Пару раз он находил ее без сознания. А еще как-то раз застал в странной отключке: она лежала и плаксиво шевелила губами, не реагируя на раздражители. Когда он наклонился над ней, то расслышал только фразу «это мерзкий похотливый старик, но я не знаю, я не понимаю, чего он от меня хочет» прежде, чем она очнулась. Он собирался везти ее в больницу, когда она подошла сзади – он думал, что она хотела его обнять – но она хотела ударить его ножом в живот, только ударила недостаточно сильно, и он успел повернуться и оттолкнуть ее перед тем, как она ударила получше. Где-то полчаса она просто сидела, не шевелясь: взвешивала «за» и «против». Частный дом – это хорошо, и она не глупая девочка («если не дура, должна догадаться…»), что-то можно придумать, спрятать машину, имитировать исчезновение, но нет, она подозрительная вдова, чей первый муж погиб (хотя убила его не она), его будут искать, у нее нет двух месяцев, она не сможет поддерживать огонь, она не знает, как отключить пожарную сигнализацию, хотя она умная девочка, умненькая, но она знает, что коллеги будут искать Андрея, что его родители из Польши приедут его искать, своего сыночку-корзиночку, у нее нет времени на всю процедуру, полиция будет его искать, у нее нет раскладного дивана (она расхохоталась, а потом расплакалась), у нее опять нет мужа, но у нее есть один вопрос.

Тело уже остыло, когда она достала из кладовки ведерко краски, оставшееся после ремонта в ванной. Голубой эмалью для металла (но ему уже все равно) она закрасила ему оба века. Когда краска высохла, она не знала, что делать дальше, пока не вспомнила про косметичку: достав оттуда флакон туши, она поставила по жирной точке внутри каждого пятна. Конечно, сделано кое-как, но процедура – это еще не все; вера тоже играет роль! Потом она с трудом перетащила его в гардероб, посадила, оперев спиной об зеркало, и задвинула дверь-купе. Ей нужно было побыть одной. Подумать, отдышаться.

Но потом она, конечно, пришла в себя и вернулась с ручкой и пачкой бумаги – каких-то старых ксерокопий, которые просто перевернула пустой стороной вверх. Она отодвинула дверь гардероба и села напротив, стараясь не смотреть на свое отражение в зеркале – стараясь удерживать только мой немигающий взгляд. Так я и продиктовал эту историю. Сама она не смогла бы рассказать ее правильно.

К счастью, у нас есть еще немного времени. И если она будет слушать (и слушаться), то даже узнает, чего я хочу.