Интро: «Звонили из вашего дома»

Радио Моргиана · Радио Моргиана ► 15.1 Призраки антропоцена (звери-ревенанты, ископаемые голоса и суперслизь)

Предыдущий выпуск подкаста был посвящен антропогенным присутствиям, которые останутся на земле спустя тысячелетия, а эта часть, как я и обещала, будет об отсутствиях, которые генерирует человек – а конкретнее, об исчезающих или вымерших видах, призраки которых мы точно так же завещаем будущим поколениям.  В частности, речь пойдет о том, как уничтожение животных и птиц отзывается в современном фольклоре, и какие необычные, жутковатые практики оно порождает – как среди жрецов, так и среди художников.

Но перед тем, как начать, я хотела бы, чтобы вы снова задались одним вопросом. Что вас больше пугает – присутствие постороннего объекта там, где его быть не должно, или отсутствие знакомого объекта там, где он должен быть? Неправильным, противоестественным присутствием могут быть пресловутые «богохульные» лавкрафтовские явления, или, как мы увидели в предыдущей части подкаста – ядерные отходы и древний бессмертный мусор. В качестве примера тревожного отсутствия я приводила корабль «Мария Целеста» с исчезнувшим экипажем, а сегодня речь пойдет о тысячах видов животных, которые могут исчезнуть, точно так же не оставив малейшего следа. На первый взгляд, мы привыкли бояться видимого и осязаемого, поэтому постороннее присутствие должно пугать нас больше: однажды мы с родителями вернулись домой из поездки и обнаружили в одной из кроватей черную кошку. У нас не было черной кошки: оказалось, что она пришла по балкону от соседей и разве что не ела из моей тарелки. Даже в такой смешной ситуации присутствие подразумевает вторжение – поэтому оно быстрее и эффектнее шокирует. (Вспомните подкаст о женщине, которая думала, что ей подбросили пугающую детскую книгу.) Отсутствие, с другой стороны, можно даже не сразу заметить. Но если оно бросается в глаза, то может быть еще более дезориентирующим и сокрушительным: вспомните, опять же, подкаст о радиофонической музыке и о том, как в «Волшебнике страны Оз» герои ожидали увидеть чудовище, а к ним обратился бестелесный голос в пустой комнате. Кроме того, отсутствие вызывает ощущение невосполнимости и при этом заставляет сомневаться в своем рассудке не хуже, чем постороннее (или потустороннее) присутствие.

А еще для шокирующего отсутствия так же трудно подобрать слова, как для неименуемых/неописуемых тварей из космоса, потому что отсутствие часто невозможно увидеть невооруженным глазом. Я никогда не видела вживую Большой барьерный риф, и если мне когда-то повезет увидеть то, что от него осталось в процессе закисления океана а это будет разрушающийся, обесцвеченный скелет) – то я скорее буду поражена тем, что осталось, – руины это ведь тоже красиво и величественно, – чем тем, что пропало. Экологическое отсутствие проще наблюдать на таймлапсах или на графиках, и именно поэтому философ Тимоти Мортон относит глобальное потепление, которое стоит за большинством таких таинственных исчезновений, к гиперобъектам, то есть к объектам, которые настолько распространены в пространстве и времени, что за ними нельзя просто так наблюдать.

О каком масштабе исчезновения сейчас идет речь? Согласно одной из моделей, построенных биологами Нью-Йоркского университета, при минимальном потеплении к 2050 году вымрут до 13% всех видов животных, при максимальном прогнозе роста температур – до 32%. На языке биологов это называется «биотическое истощение», но многие из них перефразируют более красноречиво: это сценарий апокалипсиса. Причем в этом сценарии не просто огромный чан с водой и лягушками начинает закипать на медленном огне: это еще и ситуация, когда лягушек регулярно перебрасывают из одного чана в другой, где они заражают друг друга новыми болезнями. За сутки десять тысяч видов живых существ перемещаются с континента на континент в одном только жидком балласте. (А в сухом балласте, например, земляные черви приехали из Европы в Новую Англию, где их не было со времен ледников.) Иногда достаточно не отряхнуть ноги перед поездкой, чтобы самому стать нелегальным перевозчиком: в США пловцов предупреждают, чтобы они чистили ласты и весла от «речных автостопщиков» – моллюсков, завезенных из Европы, которые подрывают работу очистительных станций и в общей сложности причинили Штатам ущерб примерно на полмиллиарда долларов.

Насколько проблема инвазивных видов страшна, можно судить по тому, что название американской базы данных о таких морских и речных хичхайкерах складывается в акроним NEMESIS. Биологи называют это массовым вторжением, или же формированием Новой Пангеи – то есть одного, более-менее равномерного в плане живности континента. У биолога Эдварда Уилсона мне встретилось название для этого перемешивания, которое кажется более эффектным, чем термин антропоцен – он называет это эремоценом, от греческого слова eremos, одинокий: это век одиночества, когда планета превращается в одну большую поляну, предназначенную только для человека, животных, которых он одомашнил, животных, которыми от пользуется, и еще кое-каких животных, которые наловчились жить в диктуемых человеком условиях.

Меня потрясает это перемешивание флоры и фауны не столько потому, что оно неизбежно приводит к гибели многих видов, сколько потому, что оно подрывает представления об апокалипсисе, сформированные масс-культурой: суперхищник, который сжирает все на своем пути или превращает все в себя, как в фильме «Нечто», пришел не из глубокого космоса и не поднялся из Марианской впадины, где он тысячелетиями лежал нетронутым; он не вырвался из лаборатории – он просто переехал с континента на континент. Это тоже киношный троп образца 80-х, когда героиня слэшера звонит в полицию и кричит, что ей только что звонил сталкер и говорил, что идет за ней, а в полиции говорят: «мэм, мы отследили его звонок, но он был сделан из вашего дома». Это не обязательно означает, что чужак уже забрался в ваш дом – это может также означать, что вас терроризирует близкий человек или сосед по дуплексу, который всегда был рядом и которого вы не подозреваете. Вторжение похитителей тел и водоемов уже произошло, но оно произошло не извне, а внутри нашего общего дома. Кстати, забавно, что климатологи вообще любят метафору о маньяке-убийце: палеоклиматолог Питер деМенокаль говорит, что люди всегда воспринимали стабильности климата как данность, словно тот факт, что их сосед – не убийца с топором. Он говорит: «Ну а потом оказывается, что ваш сосед – все-таки убийца с топором».

Млекопитающие: духи супермаркета и волчьи поминки

Люди уничтожали целые виды животных задолго до того, как человечество стало движущим фактором изменения климата. Конни Барлоу в своей книге «Призраки эволюции» говорит, что призраков погибших видов проще всего встретить в супермаркете, в овощном отделе. Часть тропических фруктов, которые вы там увидите – это растения-анахронизмы, которые предназначены для того, чтобы их поедали представители так называемой мегафауны – то есть гигантские млекопитающие, которые в действительности давно вымерли, и, видимо, не без участия первых людей. Барлоу пишет: «Папайю окружают впечатляющие призраки – гомфотериевые и гигантские ленивцы. Из сорока видов этого рода только четыре, включая саму папайю, считаются съедобными для человека». Авокадо точно так же живет в тени призраков последние 13 тысяч лет: в регионах, где растут подобные фрукты, просто не осталось травоядных с такой большой пастью, чтобы заглатывать их целиком вместе с косточкой. А ведь эволюцией было задумано, что плод будет глотаться именно с косточкой, и потом, после того, как ленивец размером с мамонта делал свои дела, семена авокадо и ему подобных фруктов распространялись дальше.

Одними из последних крупных представителей мегафауны остаются носороги, но «остаются» – это скорее насмешка, потому что если вы даже в Википедии пройдетесь по семейству носороговых, то там напротив большинства родов будет стоять крестик. У того же Эдварда Уилсона есть одновременно грустная и смешная история о том, как в зоопарках оберегают вымирающих носорогов: в частности, в Цинцинатти в их загонах регулярно крутят тяжелую музыку на большой громкости. Но это не пытка, почерпнутая из Гуантанамо, а благотворные для животных звуки, потому что если они внезапно услышат взлетающий самолет на ближайшем аэродроме или полицейскую сирену, то могут, как от звука падающего дерева в дикой природе, сорваться и побежать, поранив себя или своих сородичей. Поэтому пугающие антропогенный шум перекрывается таким же шумом, но постоянным. Уилсон очень трепетно переживал момент своего первого контакта с носорогом и написал, что «наконец-то встретил своего живого единорога». Но вымирание носорогов было, по крайней мере, давно известным фактом и происходило постепенно – так что в тропическому лесу местные люди могут указать на так называемые призрачные следы, ghost spoor – отпечатки рогов носорогов, которые уже вымерли или остались только в неволе. Но бывает, что исчезновение происходит буквально в пределах нескольких лет – и тогда отсутствие, которое обычно не бросается в глаза, вдруг встает в полный рост и обнаруживается как зияющая пустота. Это то, что произошло с летучими мышами в США.

Биологи регулярно проводят так называемую перепись летучих мышей: отправляются в пещеры, фотографируют всех, кого увидят, и потом считают. Это происходило из года в год, ничто не предвещало беды: популяция, конечно, меняется (для этого, собственно, мышей и пытаются посчитать), но в марте 2007 года в Олбани мышиная статслужба вошла в одну из своих привычных пещер и увидела сотни трупиков. Неведомую смертельную болячку прозвали «синдромом белого носика» из-за того, что мордочка у больной мыши как будто припудрена, и когда новости об этом еще не распространились, биологи в других штатах даже шутили, мол, что нюхают ваши мыши, если гибнут прямо пачками? За один год в некоторых пещерах погибло до 90% мышей, а в общей сложности – порядка 6 млн особей. Следы смертельного грибка (а это оказался именно грибок) ведут в одну из пещер, которая открыта для туристов, и куда смотреть на летучих мышей ходили в год сотни тысяч людей. То есть занесен он, грубо говоря, снова-таки на чьих-то ботинках, и занесен снова-таки из Европы, где местных мышей так сильно не косит.

До этой истории я как-то не задумывалась о том, как давно я видела летучих мышей, но тут поняла, что, возможно, уже не один год: при том, что в Киеве зоозащитники каждую зиму выпускают советы «что делать, если вы нашли очнувшуюся мышь» и как ее взлелеять в коробке из-под обуви, пока ни одна коробка так и не пригодилась. И вот что печально: даже в тех культурах, где рукокрылые считаются вредными или страшными животными, убивать их нельзя – считается, что это принесет неудачу. Например, в Афганистане один из эпитетов для летучей мыши означает «та, что любит ночь», а это также эвфемизм проституированной женщины, то есть как бы «ночная бабочка», но грубее. Тем не менее, поверья запрещают их уничтожать. Но выходит, что люди, которые руководствуются уже не поверьями, а прогрессивной этикой и заботой о природе, все равно убивают рукокрылых – либо заражая их экзотическими болячками, либо опосредованно устраивая им аномально теплые зимы, когда мышь просыпается и ей нечего кушать. Но пока мышь еще нет-нет да и промелькнет, мы как-то не задумываемся о том, какую пустоту после себя оставит такое, казалось бы, третьестепенное для нас явление.

А вот с млекопитающими, которые исчезли бесповоротно, происходят в человеческом сознании удивительные вещи. Философ Джеймс Хэтли, который пришел к изучению массового вымирания через историю Холокоста, однажды поехал на поиски знаменитого японского волка, оками. В фольклоре оками считался благодетелем для человека и якобы мог предупреждать о грядущих природных катастрофахб но собственную экологическую катастрофу он предугадать не смог. Японского волка начали травить в конце XIX века в промышленных масштабах, чтобы освободить земли под сельскохозяйственные угодья, и в результате волк с острова Хонсю дожил до 1905 года, а волк Хоккайдо до середины 1940-х. Так или иначе, к моменту, когда Хэтли приехал в Японию, волков там не было уже много десятилетий.

Hokkaido Wolf Facts, Habitat, Diet, Fossils, Pictures

В своем дневнике он цитирует хайку мастера Кобаяси Исса, который застал волков в расцвете сил: «когда видишь волчий помет / в лесу становится / еще холоднее». Естественно, Хэтли не видел даже этого. Но в один из дней он записал в дневнике, что ему явился оками, причем не мелкий волк Хонсю, а вот тот самый царь-волк с Хоккайдо. «Волк рядом со мной. Он тяжело дышит и хочет, чтобы я последовал за ним в горы. Он крупный и грязный. Он прошел много километров, чтобы навестить меня». Хэтли написал, что физически вроде бы ничего не видел, но присутствие было настолько сильным, что напоминало психотический эпизод. И такой «мысленный волк» преследует не только его – вымершие виды захватывают наше воображение, как динозавры – воображение дошкольников. Но в случае с оками свою роль играет то, что он к нам близок по времени – и в то же время уже абсолютно далек: никто никогда его больше не встретит. А будучи еще живым, оками был близок к человеку еще и территориально – в фольклоре его называют «волком-спутником», потому что он якобы охранял одиноких путников, сопровождая их в лесу. На самом деле, скорее всего, приценивался к потенциальной добыче, но даже такая компания выглядит менее страшно, чем волк-наваждение, который продолжает бродить по местам былой славы и молча обвинять своих убийц.

Некоторые люди отказываются верить в гибель оками и пытаются его вернуть. Антрополог Джон Найт описал, как японские натуралисты и просто фанаты волков пытались докричаться до оками: для этого в горах включали записи волчьего воя в надежде, что выжившие и тщательно скрывающиеся оками отзовутся. Это было действо на пересечении научного эксперимента и народного ритуала, потому что даже самые упертые японцы в душе понимали, что ответить им может только фантом, которого они коллективно пытаются пробудить – естественно, никакой волк-выживальщик им не откликнулся. С одной стороны, это кажется даже вредным самообманом, когда люди не могут признать, что действительно уничтожили определенный вид, но с другой стороны, такие ритуалы как раз и позволяют понять бесповоротность их исчезновения. В той же Японии на острове Омидзима буддийские монахи каждый день молятся за убитых китов наравне с людьми – ни китов, ни людей это не вернет, но ведь молитвы и не для этого нужны.

Киты – это еще одни млекопитающие, чье отсутствие ощущается человечеством особенно остро, хотя большинство людей никогда кита вблизи не видело. В 1970 году одним из самых популярных альбомов в США стала 35-минутная запись китовых песен, сделанная биологом Роджером Пейном. Американцы покупали пластинку именно потому, что она была ни на что не похожа – по воспоминаниям одного слушателя, она звучала «призрачно, паранормально, словно послания из другого мира». Другому они напоминали похоронный марш.

Люди поверили в высокий интеллект китов именно потому, что их звуки были несопоставимы с человеческой речью, и движение за сохранение китов строилось вокруг мистичности их разговора, который можно было подслушать дома на аналоговом носителе, но невозможно было понять. Китов называли «Буддами без рук» и строили теории о том, что их песни – это свидетельство того, как высоко могут развиться коммуникативные способности животных, которые даже не владеют жестами и мимикой.

Недавно вышла книга Fathoms Ребекки Гиггз, где авторка рассказывает о странном эффекте, который на нее производит скелет кита в Западно-австралийском музее. Она пишет, что за этим скелетом тянется аудиопризрак. Дело в том, что в образовательных целях в комнате транслируются еще и звуки синего кита. Но скелет, который находится в распоряжении музея, довольно старый – тушу кита по имени Отто, названного так впоследствии в честь его таксидермиста, нашли в конце XIX века. Так что голос в музее принадлежит, естественно, другому киту. Ребекка Гиггз пишет, что таким образом эта комната принадлежит двум животным: одно – это голос без тела, другое – тело без голоса. Оба завораживают нас именно этой нехваткой, этим отсутствием чего-то важного; отсутствием, в которое синие киты могут обратиться полностью, потому что сейчас, даже без промысла, они продолжают гибнуть от разлива нефти или от столкновений с судами. Кстати, возросший шумовой фон тоже способствует их гибели, потому что техногенный шум заглушает их песни и мешает искать сородичей. Параллельно закисление океана влияет на то, как в нем распространяется звук – грубо говоря, со временем воды станут более шумными. Так что в океане никто не услышит твой крик.

Удивительно, какой трепет испытывают люди перед странными и жуткими звуками животных, и как выходит, что именно эти животные, которые либо плачут совсем как люди, либо трубят совершенно ни с чем не сравнимо, оказываются первыми кандидатами на выбывание. Вот, например, как звучит лемур индри, который находится на грани полного исчезновения и чью песню даже сами биологи называют не иначе как «леденящей душу» и сравнивают с плачем младенца и, опять-таки, песней кита.

На Мадагаскаре верят, что люди произошли от индри, и этими грустными звуками лемур оплакивает своего брата, который стал первым человеком. Ради одного исследования и составления спектрограммы лемурских голосов ученые записали аж 270 таких плачей – многие из них исполнены дуэтами или хором. Так что, когда индри окончательно исчезнет, у нас по крайней мере будет пара десятков альбомов с их песнями – только от этого почему-то еще грустнее.

Птицы: сигнализация от монстров и ископаемые песни

Хотя на пересечении мира животных, мира призраков и мира звуков первыми на ум приходят не киты и не лемуры, а птицы. В фольклоре они тоже могут оплакивать кого-то, или же сами являются воплощениями душ умерших людей. Неожиданное появление птицы, или крик птицы, или залетевшая в окно птица – все это, если верить той же замечательной «Народной демонологии Полесья», если не дурные знаки, то как минимум послания с той стороны. Исходя из этого, интересно наблюдать, как восприятие птичьих голосов – или молчания птиц – трансформируется в наше время, когда птичья разноголосица – это скорее что-то из ряда вон выходящее. В своей статье под названием «Краткое эссе о монстрах, птицах и жутких звуках» антрополог Ясмин Мушарбаш рассказывает о том, как она заночевала в лесу с представителями австралийского народа вальбири. Среди ночи ее разбудила одна из женщин, которая внезапно начала кричать и причитать. Эти звуки не утихали, но через некоторое время антрополог расслышала, что женщина как будто отвечает на другой звук, который доносится из темноты – это был птичий щебет. Одна из испуганных местных девочек, прячась под одеялом, шепотом объяснила, что к лагерю подкралось чудовище – курдаитча, которое промышляет тем, что убивает представителей народа вальбири.

Единственный знак, который выдает присутствие курдаитча ночью – это щебетание австралийского малюра, которое и услышали женщины. Хотя сама Ясмин Мушарбаш признается, что назвать вопли большинства австралийских птиц щебетанием не поворачивается язык: по ее словам, они звучат ужасно. Например, австралийская лающая сова, помимо обычных совиных «у-ху», якобы издает дикий крик, который местные сравнивают с криком женщины, которую убивают. Тем не менее, записей этого звука не существует, и возможно, что в действительности кричащая женщина – это спаривающиеся лисы. Как бы там ни было, для бушменов нет разницы, насколько кинематографично или угрожающе звучит птица – малюр, сопровождающий чудовище кудаитча, звучит совершенно невинно. Для коренных австралийцев имеет значение то, где и при каких обстоятельствах они слышат конкретную птицу.

Например, одна из местных легенд рассказывает довольно расхожую историю о том, как двое братьев пошли охотиться и услышали на болоте песню трясогузки, и такую прекрасную, что они пошли за ней. Она упархивала от них с ветки на ветку, пока братья не забрели глубоко в болото, где их схватило чудовище, которое и подослало ту самую птичку. Когда мать парней узнала, что они погибли, то забила себя насмерть палкой по голове и сама превратилась в красногрудую трясогузку: австралийцы считают, что ее красная шапочка и грудка – это кровь. Мораль сказки заключается не только в том, что болота – это опасность, но и в том, что настоящие безобидные трясогузки живут только в сухих районах: если птица зовет тебя из какой-то другой местности – значит, это не совсем птица. Ясмин Мушарбаш объясняет важность контекста для восприятия птичьих голосов на примере любимых нами фильмов ужасов: мол, в сухом лесу песня красногрудой трясогузки так же безобидна, как скрипнувшая половица, когда у вас гости. Но красногрудая трясогузка, закричавшая на болоте – это равносильно скрипнувшей половице в доме, где вы одни. Ночью. Птица в нетипичном для нее пространстве свидетельствует об опасности: это как резко упавшая температура для американских охотников на призраков.

Почему щебет малюра так потревожил женщин во время ночевки? Потому что малюр – это птица, которая активна днем. Если она подает голос не в тот сезон, не в то время и не в том месте – это повод насторожиться. Казалось бы, при чем здесь наши разговоры об антропоцене и глобальном потеплении? Дело в том, что в последние годы птицы действительно изменили часы активности и мигрировали в нетипичные для них районы. Например, в Гренландии люди впервые увидели зарянку – вот того самого Robin Redbreast, в честь которого назван одноименный хоррор. Зарянка – очень симпатичная птичка, но у местных жителей даже не было слова для ее обозначения: это что-то совершенно для них чуждое.

Новые животные или новые привычки у старых – это страшно. Для народа вальбири такое перетасовывание животного мира имеет катастрофические последствия: антрополог пишет, что «в неоколониальной Австралии монстры преследуют вальбири даже чаще, чем в дохристианские времена: вальбири могут работать в офисах, учиться в школах и ездить на Тойотах, но все больше коренных людей умирают, умирают молодыми и умирают от болезней, которые можно было предупредить – политики, медики и правозащитники дают этому разные объяснения, но смертность вальбири все растет и растет». Сами вальбири объясняют это тем, что, во-первых, монстров стало больше, а во-вторых, монстры теперь знают, где искать людей – в городах, в офисах и в школах. А ведь в городах птичья сигнализация от монстров, на которую полагаются австралийцы совершенно не работает. Например, исследование фрагментированного леса в Бразилии, которое заключалось в том, что лес действительно разделили на нетронутые отдельные острова зелени, пришло к выводу, что некоторые птицы свободно перелетали от фрагмента к фрагменту, а для других, если нужно было перелететь через дорогу – это был все равно что меловой круг. Так что странно было бы ждать, что птицы будут просто так переселяться туда, где человек создаст для них условия.

Очень часто в контексте климатических катастроф используют метафору канарейки в шахте, но а реальности канарейкой в шахте может быть и трясогузка на болоте, и зарянка в Гренландии – они все так или иначе пытаются предупредить нас о чудовище, которое подкралось уже совсем близко, и которому будет все равно, каких людей убивать – коренных австралийцев или европейцев.

Мюнхенский музей недавно проводил выставку «Кабинет редкостей антропоцена», и одним из ее объектов стала работа биолога-консервациониста Джулианны Луц Уоррен под названием «Эхо надежды». Работа касается птицы под названием гуйя, которая была эндемиком Новой Зеландии и вымерла по вине человека в начале XX века, то есть до того, как были изобретены портативные средства звукозаписи. Тем не менее, ее песня в некотором смысле выжила в форме того, что получило название звуковых ископаемых. Когда маори на нее охотились, то научились подражать ее звукам, чтобы приманивать добычу, и продолжили обучать своих наследников имитации этих звуков даже тогда, когда сама гуйя окончательно вымерла. В начале 50-х европейцы записали аудио того, как маори по имени Хенари Хамана насвистывает песню гуйя. Запись попала на новозеландское радио. И здесь акустическая ситуация даже более запутанная, чем ситуация с озвученным скелетом кита, потому что, как пишет Джулианна Уоррен, «голос исчезнувшей птицы звучит через голос умершего человека, который звучит перед нами из динамиков прямо сейчас».

Это далеко не единственная работа, посвященная гуйе. Новозеландская художница и звукоинженерка Салли Макинтайр для своей работы под названием «Коллекция тишины» поступила иначе. Она приходила в музей, шла к чучелам вымерших птиц, ставила рядом с ними свое звуковое оборудование и записывала тишину. Потом она отправлялась в лес, находила места и деревья, где жил данный конкретный вид, и включала сделанную запись, тем самым подчеркивая этой двойной тишиной их безвозвратное исчезновение. Макинтайр создала еще один артефакт под названием «Нотные записи гуйи». Для этого она воспользовалась заметками человека, который сделал примерную нотную запись ее звуков в конце XIX века. Затем она наиграла эту имитацию на пианино и записала в том формате, который существовал незадолго до вымирания гуйи – то есть на восковой цилиндр, который потом воспроизводится с помощью фонографа. Получившаяся в результате запись – еще один дисхронический призрак – звучит вот так:

Некоторые звукоинженеры работают не с памятью уже вымерших видов, а с сохранением тех, кто еще до конца не исчез – например, на Гавайях такой птицей является гавайская ворона, или алала. Философ Том ван Доорен в своем эссе под названием «Спектральный ворон» писал, что все биологи, с которыми он общался, называли леса, где обитала алала, «лесами живых мертвецов», потому что завезенные виды уничтожили подлесок, а из-за вымирания птиц постепенно вымрут и деревья (та же алала отвечает за распространение семян трех пальм). В случае с алала спектрограммы могу помочь лучше понять их поведение и, как следствие, – успешнее выпускать их в дикую природу. Ученые, которые изучают гавайского ворона, уже на основе этих записей пришли к выводу, что в языке выпущенных на волю птиц, чьи предки поколениями жили в зоопарках и чей лексикон был очень скудным, появились новые, если можно так сказать, слова, то есть новые звуки.

Но успех подобных проектов – скорее исключение, потому что в ближайшие годы мы скорее всего чаще будем слышать о сохранении птиц в так называемых «морозильных зоопарках». Это хранилища, где в жидком азоте содержатся клетки мертвых животных: их много, включая американский CrioBioBank и британский «Замороженный ковчег». Одно из этих учреждений, которое так и называется, Frozen Zoo, вообще хранит две свои локации в тайне. Там содержатся, например, клетки из глаза чернолицей гавайской цветочницы, которую не удалось спасти и которую в этом году официально объявили вымершей.

Чернолицая гавайская цветочница — Википедия
Чернолицая гавайская цветочница

Что уж говорить, если вымирают даже птицы, которые сами по себе связаны со смертью в народном воображении (воистину, в странные эпохи даже смерть может умереть). Например, стервятники в Индии массово погибали из-за отравления диклофенаком, съеденным вместе с трупами животных, которым вводили это лекарство. Без стервятников в стране расплодились крысы, а это чума, бешенство, и как следствие – десятки тысяч уже человеческих смертей. Антропологи пишут, что птицы, которые превращали смерть в жизнь, больше не могут этого делать, и теперь в регионах происходит лишь преумножение смерти. Из-за вымирания стервятников парсы даже отказались от ритуала воздушного погребения, когда мертвецов поднимали на башни молчания и отдавали на съедение птицам – теперь, когда в стране осталось всего несколько тысяч птиц-падальщиков, такое тело разлагается до костей целых полгода, а это опять-таки биологическая угроза для живых. Так что внезапно умолкшие птицы должны нас настораживать не меньше, чем птицы, поющие там, где их не ждешь.

Земноводные: лягушачья чума и заговор амфибий

Биолог Эдвард Уилсон говорил, что нам нужно помнить не только о птицах, но и о не менее красивых созданиях, которых тоже можно встретить в лесу, и которые не менее прекрасно поют. Это лягушки, которых он наравне с саламандрами называет «самыми нежными соседями человека». Их внезапное молчание точно так же должно нас насторожить. Непривычную тишину недавно заметили в Панаме, где массово стала исчезать так называемая золотая лягушка, или ателоп Цетека. Местные стали допытываться у биологов: что случилось с национальным символом благополучия, с этой прекрасной, ядовито окрашенной и реально ядовитой лягухой – и виновником снова-таки оказался грибок, который на сегодняшний день выкосил больше 80% ее популяции. Биологи говорят, что эта болезнь – хитридиомикоз – для земноводных равносильна тому, чем была для европейцев XIV века эпидемия чумы. В связи с тем, что целые виды погибают прямо на глазах у людей, на YouTube даже появился жанр «последнего клича»: записи звуков, которые издают последние представители того или иного вида. Вот такой призыв к спариванию, например, издавала лягушка по кличке Тафи, представитель лягушек Раббса.

Он не знал, что спариваться ему больше не с кем – лягушек Раббса на тот момент осталось только две, и оба – мальчики. Опять же, без контекста это звучит как обычное кваканье, но в контексте – словно сигнал SOS из приемника в заброшенном доме.

Конечно, не все земноводные одинаково полезны, и где-то правительство, наоборот, поощряет их уничтожение – например, в австралийском Таунсвилле школьников отправляют на охоту за жабами-ага, которых в прошлом веке завезли для борьбы с вредителями, и которые сами со временем превратились во вредителей. Чтобы избавиться от пойманных жаб гуманно, детей просят сначала положить их в холодильник на 12 часов, а потом на 12 часов засунуть в морозилку. Но большинство амфибий, напротив, содержатся в люксовых номерах своих лягушачьих отелей в надежде на то, что хотя бы в искусственных условиях удастся сохранить их популяцию. Например, в 70-х биолог Синтия Кэри безуспешно пыталась сохранить популяцию жаб Boreas boreas. Она работала в лаборатории в заброшенном городе с подходящим названием Готик и начала постоянно находить трупики жаб. Ветеринары советовали ей просто замачивать жаб в воде с медными монетками, чтобы таким образом их продезинфицировать, но жабы продолжали умирать: в 80-х в этом винили кислотные дожди или неизвестную науке болячку, которую называли «жабьим СПИДом». Для Кэри, которая говорила, что у жаб «глаза, в которые можно запросто влюбиться», была сломлена этой массовой гибелью. Точно так же жители провинции Арекипа в Перу сейчас переживают из-за исчезновения своих лягушек. Они понимают роль, которую в этом сыграло глобальное потепление и распоясавшийся грибок, но местное поверье также гласит, что лягушки сами ушли в некое потайное место, где они проводят лягушачью ассамблею и советуются о том, как захватить мир и вернуть себе землю, отобранную человеком.

Криптиды: проклятие карлика и пес-богохульник

Если копнуть фольклор эпохи антропоцена, то можно найти поучительные истории о том, как животные уже мстили людям за свое уничтожение. Согласно поговорке, из животных первым вымирает медленный, глупый и вкусный. Так случилось с дронтом и с гигантской багамской сипухой – это была сова метр в высоту, которая утратила способность летать и погибла, когда европейские колонизаторы вырубили ее леса. Но, по-видимому, отдельных особей люди продолжали время от времени встречать, потому что параллельно на островах появились легенды о криптиде, которого прозвали Чикчарни. Это был маленький злой карлик с совиным лицом, который якобы строил свое гнездо, связывая верхушки двух деревьев. По описанию он похож на Столаса из «Гоэтии».

Столас Stolas Демон и сигила духа

До сих пор этому существу делают подношения, потому что считается, что оно приносит удачу тем, кто о нем заботится – и жестоко расправляется с теми, кто его обижает. Например, может развернуть вам голову задом наперед. Как пишет зоолог Десмонд Моррис, «люди не смогли спасти сову и теперь пытаются защитить хотя бы ее призрак».

Самое интересное в этой истории то, что, согласно поверью, криптид Чикчарни уже однажды отомстил человечеству, причем даже зоозащитники согласятся, что это было как-то слишком. Рассказывают, что Невилл Чемберлен, еще не будучи премьер-министром Великобритании, рубил лес на Багамских островах и разорил гнездо Чикчарни. Тем самым он навлек на себя пожизненное проклятие, и именно поэтому его политика умиротворения Германии провалилась, а позже началась Вторая мировая война. Как пишет Моррис, это «неслабое достижение для вымершей совы».

На самом деле, когда мы всерьез говорим о криптидах, то есть о полумифических животных, которых видело полтора человека, то можем иметь в виду не только вымершие виды, но и еще не открытые. Комодский дракон считался европейцами вымышленным, пока они его официально не открыли. А на Шри-Ланке, например, верят в существование «птицы дьявола», которую местные называют «улама». Это что-то вроде ирландской баньши: ее крик считается дурным знамением. Его сравнивают с «криком ребенка, которого душат», и пока неизвестно, какая именно птица его издает.

Рано или поздно окажется, что это крик какой-то уже известной науке птицы, либо будет открыт новый вид, что тоже не будет из ряда вон выходящим случаем: каждый год ученые открывают пару новых видов птиц. Проблема заключается в том, что многие из них не доживут до своего признания наукой и останутся либо белым пятном, о котором даже никто не знает (слышен ли звук падающего дерева, если в лесу никого нет?), либо останутся в народном воображении в виде криптидов. Возможно, дьявольской птице Шри-Ланки уготована именно такая судьба.

Усатый зимородок

На почве разного отношения к таким полумифическим видам у антропологов и зоологов случаются конфликты: например, в 2015 году американская экспедиция отловила и убила для исследования усатого зимородка, которого сами же ученые в статье о его поимке называли «птицей-призраком» – настолько он был редким, и настолько был окружен тайной. Но когда руководителю экспедиции предъявили претензии за убийство птицы, он возразил, что на самом деле она не такая уж и редкая, и что местные жители с ней хорошо знакомы. Тем не менее, с тех пор мужскую особь усатого зимородка никто так и не поймал. Именно поэтому антропологи иногда порицают то, что мы бы назвали чистой наукой, и более серьезно относятся к спекулятивным свидетельствам: чистая наука, как выясняется, очень любит романтизировать призрачных животных, а потом сама же и превращает их в призраков, когда оказывается, что это создания из плоти и крови.

Специалист по экологической антропологии Джонатан Вулли пытается осмыслить отношения людей с землей, на которой они живут, с помощью одной из таких призрачных фигур британского фольклора – Черного Шака. Черный Шак – это огромный пес, под которым горит земля. А еще он ненавидит церковь: собственно, он так и появился в фольклоре Норфолка в 1577 году – выбив двери сначала в одной церкви, а потом в другой. В первой он порвал двух прихожан, а во второй – задушил еще двух, которые стояли на коленях и молились. Вулли называет Черного Шака «хтоническим существом» в том смысле, в котором этот термин использует Донна Харауэй – то есть существом, которое тесно связано со смертью и с подземными, геологическими, тектоническими процессами. Обычно свидетельства о таких монстрах объясняют либо тем, что это было известное животное, увиденное в каких-то располагающих к фантазии обстоятельствах (Шак, например, ворвался в церковь во время сильного шторма), либо указывают на свойство психики искать деятельность живого существа  в неживом окружении: например, книга фольклориста Джона Линдоу открывается рассказом о том, как его знакомая несколько минут видела тролля на трамвайной остановке и так и не смогла объяснить эту галлюцинацию. Вулли пишет о Черном Шаке как о чем-то ином – манифестации вот этого вязкого, торфяного, хтонического ландшафта, характерного для Норфолка. Когда ландшафт начинает неконтролируемо меняться, то это уже не божественный промысел, а дело рук каких-то богохульных сил – и, может, поэтому во время Малого ледникового периода в XIV веке французы пытались противостоять надвигающимся ледникам с крестами наперевес. Если Черный Шак – это и впрямь порождение и отражение ненадежной, вязкой почвы, по которой он ступает своими горящими лапами, то нет ничего удивительного в том, что он в первую очередь – собака-богохульник.

Джонатан Вулли пишет, что в форме Черного Шака сплелись страх смерти и представления о том, как глубокое геологическое время вторгается в человеческую жизнь. И в то же время Шак указывает нам на последствия наших собственных действий для более глобальной окружающей среды – например, какое право имеет человек направить телегу на собаку, сидящую посреди дороги (в одной из историй собака обернулась Черным Шаком и до смерти напугала возницу)? Имеем ли мы право застраивать поймы рек? Душить природу огромными объемами углекислого газа? Кстати, несмотря на то, что местные называют его предвестником смерти, как и многих перечисленных мной криптидов, часть респондентов говорит, что он, напротив, показывает дорогу ночным путникам и сопровождает одиноких женщин домой, то есть ведет себя совсем как японский оками в не менее опасной горной местности. Возможно, он всегда пытается наставить людей на путь истинный – просто иногда срывается.

Аутро: добро пожаловать в царство слизи

Даже вне сферы так называемой spiritual ecology мы постоянно встречаем призраков антропоцена в той или иной форме. Виды, представители которых еще живы, но по тем или иным причинам не размножаются, называют «живыми мертвецами». Голые стволы деревьев, уничтоженных от подъема уровня воды, получили название «лесов-призраков». Если раньше колонизаторы спешили назвать «призрачным» место, которое казалось им странным или непривычным – отсюда Гоуст-лейк, Гоус-риф, Гоуст-ридж и многое другое в той же Австралии, – то сейчас подобные места становятся призраками в уже совершенно ином смысле. Ученые, которые занимаются вопросом воскрешения вымерших видов, на полном серьезе рассуждают об «эко-зомби», и один такой биотехнолог на вопрос о том, не будут ли зомби-мамонты угрозой для окружающих, отвечает, что нужно запрограммировать их так, чтобы таких ревенантов можно было без проблем уничтожить. То, что люди обсуждают уничтожение видов, которые они же уже уничтожили, но планируют воскресить и снова уничтожить – это, кажется, многое говорит о самих людях.

Сейчас в одних лишь тропиках насчитывается не менее двух миллионов видов насекомых, но один из видов вымирает в среднем каждые полтора часа. Как же будет выглядеть земля, если все-таки предположить, что большинство живых созданий присоединится к армии призраков? Это мы тоже уже можем себе представить. Когда у Эрнста Геккеля умерла жена, он нашел напоминание о ней в образе медузы: полупрозрачные щупальца казались ему похожими на светлые волосы покойницы. Эта история, которая начиналась в духе Эдгара По, закончилась в духе Геккеля: через сорок лет он назвал в честь жены вид медуз, который считал самым красивым. На сегодняшний день медузы тоже заставляют нас вспоминать прошлое, только гораздо более далекое прошлое – а именно, ландшафт, каким он был полмиллиарда лет назад. Океаны, кишащие медузами и мало чем помимо медуз – это не только наше прошлое, но и наше будущее. В 2011 году медузы заблокировали фильтрационные системы двух атомных станций: одну в Великобритании, другую в Японии. В 2013 году они проделали аналогичный рейд в Швеции. Некоторые ученые утверждают, что из-за антропогенного потепления моря будущего будут повторять моря докембрийского периода в том плане, что их наводнят бескостные желеобразные существа. Океанограф Ульф Рибселл говорит: «В конце концов нас ожидает восстание слизи». Как и большинство упомянутых сегодня тварей, они угрожают человечеству и в то же время через эту угрозу могут наставить человека на путь к изменениям.

Не хочется звучать сентиментально и говорить, что никто не остров, и что от гибели комара в тропиках убудет от меня, но есть хорошая и несентиментальная история на эту тему. Когда климатолог Кен Кальдейра консультировал членов конгресса США по вопросам глобального потепления, и они спросили его, к какому уровню нужно стремиться свести выбросы углекислого газа в атмосферу, он в ответ спросил, к какому уровню нужно свести количество ограблений беспомощных старушек. Мол, никто так не формулирует: нужно спрашивать не «какое количество ограбленных старушек будет приемлемым?», а «как мы можем сделать так, чтобы старушек вообще не грабили?» С этой же точки зрения отпадает и вопрос о том, приемлемо ли изменение климата, если от него умирает всего лишь один вид тропических насекомых в час.

Дело не только и не столько в насекомых. Мне встретилось пугающее исследование, в котором группа ученых просто составила таблицу психологических эффектов, которые на людей оказывает изменение климата: «Тысяча способов переживать утрату». Мы уже как-то привыкли к неологизмам типа «соластальгия», то есть тот вид экзистенциального дискомфорта, который мы испытываем из-за глобальных климатических изменений, но в этом исследовании перечислены сотни гораздо более конкретных эффектов. Один человек сетует, что традиционные песни, которые в его деревне были приурочены к аграрному циклу – севу, сбору урожая и так далее – больше не работают. Народный календарь, который ориентируется на приметы и поведение птиц, больше не пригоден. Другой респондент из Тибета пожаловался, что чувствует гнев богов, которые разозлились из-за таяния ледников. Житель Ганы сказал, что переживает утрату человеческого достоинства из-за того, что из-за засухи приходится делить питьевую воду с животными. Так что потерями для животного мира этот огромный список потерь не ограничивается.