Все снова запели молитвы на не понятном мне языке, а кто-то взрослый с силой пригнул мою голову к восковому лбу девочки в кружевном чепчике. […] Когда заговор закончился, мне велели взять свечку и покапать воском на грудь Наташиного синего, с красной оторочкой платьица.

Из дневника Анатолия Москвина

— Как этот называется?

Наблюдая за тем, как Алена исследует клумбу — аккуратно, даже не прикасаясь к цветам, — я задумалась и не сразу услышала ее вопрос.

— Мама, как этот называется?

Насмотревшись на засыхающие от жары кусты роз, два непримечательных мака и россыпь сорняков во дворе, она пожелала отправиться в экспедицию за калитку. Я бы предпочла и дальше читать под навесом, поэтому попыталась уговорить Алену познакомиться с остальными бабушкиными цветами через щели в заборе, но она настаивала на формальном представлении. Я впервые задумалась о том, что в поселке принято садить самые красивые цветы за двором — чтобы видели прохожие.

—Дельфиниум, — ответила я. У этих шпажек, густо увешанных синими, белыми и фиолетовыми колокольчиками, было еще какое-то забавное название, но мне на ум приходило только такое.

— На дельфинов не похожи, — парировала Алена, и я улыбнулась. Надо не забывать вести детский дневник. Я в ее возрасте сказала бы то же самое. Записи моей мамы, которые она вела, когда я была маленькой, полны детских каламбуров. Я решила, что попрошу ее найти эти тетради, когда она встанет после дневного отдыха, который называет, как в ее любимых аргентинских сериалах, сиестой.

— Как этот называется?

Я помнила эти аккуратно свернутые трубочки — помнила, как к вечеру они разворачиваются в белые звезды с яркой прожилкой, как они выглядят и пахнут после дождя, какие на ощупь их лепестки (как живая замша), помнила даже то, с каким звуком трубочка отрывается от своего ложа, но название — простое, знакомое, — совершенно вылетело у меня из головы.

— Мам, как?

— Я не помню, кися. Потом спросим у бабушки.

— Мам, есть в телефоне такая штучка, ты фотографируешь и она скажет, что это за цветок.

— У меня нет такой штучки. Ты сама штучка. Штучка-приставучка.

Я сделала вид, что собираюсь защекотать Алену, а она с комичным достоинством отшагнула и сделала вид, что аристократично нюхает нераспустившийся цветок.

— Табак, — послышался сзади мужской голос. — Это табак.

Сосед из двора напротив курил, опершись на калитку. Я не слышала, как он занял свой пост. Но вдали от города звуки живут по своим законам: прошлой ночью я не могла понять, что за тявканье доносится вдоль улицы, то приближаясь, то отдаляясь — было похоже одновременно на маленького злого той-терьера и на детскую игрушку-пищалку. Кому может прийти в голову гулять по пустой неосвещенной улице с собакой — или игрушкой — я не могла представить. Но тогда моя голова была забита другими мыслями: о том, как устроить Алену в детский сад, о том, как объяснить маме, что мы остаемся (она будет рада, но…), — так что доносящееся с улицы повизгивание быстро перестало отвлекать и превратилось в странный полуночный аккомпанемент моих переживаний. Засыпая, я успела подумать, что это первый мой визит, когда мама перед сном не сказала шутливое: «на новом месте приснись жених невесте».

Окликнувшего нас соседа звали дядя Толя. По крайней мере, так я к нему обращалась двадцать лет назад, когда все-таки не удавалось избежать встречи. Он был самым безобидным дядькой, которого можно было себе вообразить в поселке, где с 90-х так и не схлынула эпидемия алкоголизма, но природа наградила его ярко-голубыми глазами, которые на загорелом лице и под черным чубом смотрелись пугающе. Я не знала, тот ли это «дурной глаз», о котором иногда говорили мамины подруги, но дядю Толю на всякий случай избегала.

Я поздоровалась с ним через дорогу и шепнула Алене, чтобы она шла домой.

— Вчера приехали? — сосед задал типичный деревенский вопрос, не нуждающийся в ответе. Подразумевалось: «я видел, что вы приехали вчера», или же — «водитель автобуса мне передал, что Сашка Слущенко с ребенком приехала к матери — вернулась к матери, если судить по количеству вещей».

Когда Алена скрылась за дверью дома — кажется, чья-то сиеста подходит к концу, — я подошла ближе к соседской калитке, кивнула ничуть не изменившемуся, но больше не страшному дяде Толе, достала из кармана спортивок пачку сигарет и тоже закурила. Он едва заметно поднял брови, но вряд ли от удивления, что подросшая соседская девчонка курит — скорее от удивления, что курит синий «кент», а не привычные для местных барышень «тонкие».

— Дядя Толя, а где сейчас Костя?

Прежде, чем сосед успеет подумать, что «разведенка с прицепом» имеет планы на его племянника, я добавила:

— Весной он меня добавил в контакте. Задал пару вопросов, а потом пропал.

Костя был моим другом детства. В последний раз мы виделись еще подростками, в начале нулевых, а потом я ничего о нем не слышала до той самой переписки. Меня и правда волновало лишь то, как он поживает — и почему спрашивал то, о чем спрашивал.

Кроме того, я не развелась и понятия не имела, как это сделаю.

— Да Костя здесь, — дядя Толя махнул рукой назад, через двор и огород, к которому примыкал другой огород — его сестры.

Как и все местные, он говорил с чудной интонацией — как будто каждая фраза сопровождалась невысказанным упреком: «да что ты такое спрашиваешь, да о чем ты вообще говоришь?» Я знала, что приезжих этот говор смущал, но я не только привыкла к нему, а и сама порой соскальзывала к этой манере, когда рассказывала друзьям о своей малой родине.

— Он работал в Мариуполе, но не сложилось. Живет обратно с матерью теперь, — продолжил сосед. Сделав паузу, он поджал губы и отвел глаза. На его лице было написано: сейчас или никогда. Но я его опередила, уведя разговор от вопроса, который ему не терпелось задать.

— Здесь с работой плохо, как обычно? — я стряхнула пепел на его клумбу, чуть наклонившись, чтоб не попасть на цветы.

— Да плохо, плохо… Нет работы в помине.

Взгляд дяди Толи сфокусировался где-то позади меня.

— Читает уже вовсю! — покачал он головой.

Я обернулась и увидела Алену, которая вышмыгнула из дома и заняла мое место под навесом. Она с деловым видом листала оставленный мной учебник по PHP. В голове у меня что-то щелкнуло.

— Дядя Толя, а кто у нас делает заборы? Каменные, — спросила я, забросив окурок в примотанную к калитке банку из-под кофе.

— По заборам Васильевич, — сосед облокотился об перекладину и высунулся на улицу прежде, чем я отшатнулась, вспоминая о социальной дистанции. Он показал направо. Среди одинаковых деревянных частоколов, выкрашенных разной краской, и пары-тройки ненадежных конструкций, напоминающих самодельные шлагбаумы, виднелись большие металлические ворота — монолитные, даже без подлаза для собаки. Я кивнула.

— Найдете мне номер Васильевича?

Дядя Толя хотел что-то возразить — наверное, сказать, что у вырезанной в воротах Васильевича двери есть звонок, — но помялся и ушел в дом за телефоном. Несмотря на крепкую внешность, походка у него была стариковская — он едва отрывал шлепки от бетона. Наверное, мой отец сейчас ходил бы точно так же.

Я уже представляла, как позвоню этому Васильевичу и закажу забор — выше человеческого роста. Конечно, несколько дней — а может и недель! — придется терпеть снующих строителей, зато потом жить будет куда спокойнее.

Но я совсем не представляла, как объясню матери, откуда у меня деньги.

Я собиралась навестить Костю после того, как немного приведу мысли в порядок и договорюсь со строителями, но в тот же вечер мы столкнулись в «стекляшке». Мама настояла на том, чтобы я оставила Алену с ней. «Ты же не будешь ее всегда держать при себе», — убеждала она. Но меня убедило другое: «Ты же не хочешь ребенка показывать всему поселку?» Она подразумевала, что малую могут сглазить; угасающие очаги вируса волновали ее гораздо меньше. Я боялась, что Алену просто увидят.

Магазин примыкал к небольшой площади, посреди которой стоял многострадальный памятник единственному известному уроженцу поселка — летчику-испытателю, с которым была связана какая-то трагическая история — он, кажется, перенес ранний инсульт и оказался отрезанным от авиации в каком-либо качестве. Я не помнила, чем все закончилось — самоубийством? Чудесным исцелением? Но я знала, что спросит Алена, когда увидит эту фигуру: почему дядя такого маленького роста? Летчик действительно был изваян в странной пропорции, что постоянно провоцировало вандалов.

Костя рассчитывался с продавщицей за развесные пельмени. Вернее, сначала это был просто мужик, покупающий пельмени на развес. Я стояла прямо за ним в очереди, но со спины Костю было не узнать — в его черных волосах с детства была седая прядь, то теперь он был почти полностью седой. Я вздрогнула, когда он повернулся — скорее не от неожиданности, а от того, что его лицо осталось почти мальчишески молодым, хоть он теперь и напоминал человека, который берет трубку и говорит «внимательно!»

— Почему здесь все так странно стареют? — спросила я. И только после этого додумалась снять маску — все равно здесь никто, кроме меня, их не носил.

Несколько секунд он стоял с открытым ртом, а потом молча переложил кулек пельменей в другую руку — только теперь мне бросилось в глаза, что в ней была маленькая бутылка водки, — и обнял меня. Когда неловкое приветствие закончилось, он вновь повернулся к прилавку, попросил два пластиковых стакана и рассчитался за них прежде, чем я успела запротестовать.

Сидя на волнорезе в заброшенном пансионате, мы немного попрепирались насчет выпивки — я наотрез отказывалась, он убеждал, что это «за встречу» и «для дезинфекции», но сдался, когда я напомнила, что меня дома ждет дочь.

— Ты же знаешь, что у меня ребенок?

Костя кивнул.

— У меня тоже. Но мы с его матерью не общаемся.

— Я ее знаю?

— Нет, она в Мариуполе.

Мы помолчали. Я набрала в лишний стаканчик воды, пристроив его в качестве пепельницы — бросать окурки в море казалось недопустимым. Желающих и без меня хватит — справа и слева от нас, вдоль всего берегового изгиба, пляжи кишели приезжими. Я бы не выдержала такой обстановки и в хорошее время, не то что после эпидемии. К счастью, достаточно было пролезть по битому стеклу под воротами «Жемчужины» и размотать ржавую цепь, преграждавшую выход к морю, чтобы оказаться на ничьей территории.

Небо было безоблачным, насколько хватало взгляда. Птиц тоже не было — я подумала, что отдыхающие совсем их распугали. Я рассказала Косте о том, как осваиваю новую работу и о том, как пришлось уйти из любимой команды: соврала, что из-за Аленки — рано или поздно реальная причина догонит и меня, и моих знакомых, но пока я была не готова обсуждать с ними недавние события. Даже с мамой. Я и тему-то подняла только затем, чтобы пригласить Костю поделиться своей историей, но он только упомянул, что несколько месяцев разводил в городе осетров, а потом был вынужден уволиться.

— Слушай… тогда, в контакте… — начала я.

Он напрягся.

— Саня, я тогда был выпивший. Не знаю, чего я это вспомнил.

— Но ты даже не прочитал мой ответ!

— Потому что мне не надо было задавать вопрос.

— Да почему не надо-то, Костя? Я тоже часто думаю о детстве. Мне кажется, так мы просто стараемся разобраться в том, почему дальше жизнь пошла… не так, как хотелось.

Он угрюмо молчал.

— Но почему ты вспомнил про этого Женю?

На самом деле, Костя вспомнил не «этого» Женю. Возможно, речь шла об «этой» Жене.

Написав мне в соцсети впервые за много лет, мой лучший друг детства спросил, помню ли я, как маленькими мы играли с Женей — и помню ли я, был ли это мальчик или девочка.

За всю свою взрослую жизнь я ни разу об этом не думала, но после его сообщения мгновенно поняла, о ком речь — я вспомнила, в каком дворе происходило дело, вспомнила свои детские кроссовки на липучках и с подсветкой, которая загоралась на каждом шагу (правда, батарейки сели за первую же неделю). Я вспомнила шестилетнего Костю с его взрослым пепельным вихром в волосах. И даже Женю: красная, совсем не по размеру мастерка с подкатанными вдвое рукавами, немытые волосы… Это была очень бедная семья. Я с неодобрением тридцатилетней матроны подумала о том, что родителям не стоило позволять нам общаться со всеми подряд ровесниками. Чего я не помнила, так это того, кем был наш товарищ по играм — девочкой или мальчиком.

Я сообщила об этом Косте, но он сказал, что не хочет обсуждать эту тему.

— Возможно, Женя сейчас сидит где-нибудь в модном офисе и гадает, был ли у него в детстве друг или подруга по имени Сашка, — пошутила я. Я и правда была пацанкой — до старших курсов… Или до того, как встретила мужа? «И, кажется, я вновь возвращаюсь к этой роли», — подумала я не без удовольствия, оправляя старые спортивки.

А вот насчет успешной жизни нашего забытого ровесника я была не так уверена. Удалось отсюда хоть кому-то вырваться насовсем? Я припоминала детали — это был ребенок из совсем неблагополучной семьи. Наверное, нам не разрешали ходить к ним во двор, но мы там бывали… Они — это муж и жена (брат и сестра?..), оба молодые, опустившиеся…

— Слушай, но как так может быть, что мы оба не помним такую очевидную вещь? — продолжила я. Костя вылил в свой стаканчик остатки алкоголя и покачал головой. — Ну серьезно? Ты либо забыл человека напрочь, либо как минимум помнишь, какого он пола. Как может быть, что мы оба забыли?

— Сань, — раздраженно ответил Костя, — какой смысл это вспоминать? В смысле, вообще все эти старые игры. Мы были у тех наркош раз пять от силы. Мне мать сказала, чтоб я туда ни ногой не совался.

— У наркош? — растерялась я. Все складывалось: сомнительного вида пара, живущая в конце улицы в полуразвалившейся «сараюхе» (от ближайшего обитаемого дома их отделяло три пустых, которые сгорели из-за молнии еще до моего рождения) — парень, который никогда не искал работу, девушка, с которой никто не здоровался, шепотки о том, что они «варят», что они свели то ли ее, то ли его родителей в могилу. Я вдруг хорошо вспомнила их обоих: он высокий, очень худой, всегда с голым торсом и с цепочкой (крестиком?) на груди, говорящий сквозь зубы и с расплывшимися татуировками на плечах. Она крупная, хромая на одну ногу, более приветливая, чем муж. Оба с одинаковыми светлыми волосами — как и у Жени. Но вот о Жене я больше ничего вспомнить не могла.

Я поняла: это потому, что их я видела и позже, когда они выбирались на рынок — а вот с Женей после тех нескольких встреч мы не пересекались.

— Я думаю, его забрали из семьи, — насупившись, бросил Костя, и я вдруг поняла, почему он не хочет больше говорить на эту тему. «Не общаемся с его матерью?» Означает ли это, что она не дает Косте общаться и с ребенком?

— Я не знаю, чего мне это тогда вспомнилось, — добавил он. — Ничего там хорошего или интересного не было.

Он отвернулся и спустил ноги в воду.

— Извини, что вообще об этом спросил. Если тебе теперь так любопытно, что жить не можешь, спроси у отца Андрея, он точно в курсе.

— Костя, что ты несешь? — Андрей когда-то был нашим общим другом, старше нас года на четыре. Я не знала, как сложилась его жизнь, но его отец утонул, когда Андрей был еще крохой.

Костя весело хмыкнул, не поворачивая головы.

— У батюшки Андрея. Хотя не уверен, что у сектантов все так, как у нас в церкви.

— О чем ты?

Андрей, которого я помнила, был бритым под машинку сорванцом с маленькими смешными ушами. Еще он производил гипнотическое действие на мою маму (и, кажется, всех взрослых женщин): когда мне было лет четырнадцать, она была уверена, что мы с ним поженимся, потому что он так сильно нравился ей самой. А потом, конечно, я поступила, уехала и в конце концов встретила мужа.

— Андрей, — медленно начал Костя, наслаждаясь моей растерянностью, — пастор у пятидесятников или кого-то в этом роде. Ну, это его призвание. А зарабатывает он тем, что чинит телевизоры. Те, — Костя явно пересказывал шутку, которой много лет, — что религия запрещает ему смотреть.

Я попыталась представить самого наглого мальчишку поселка в роли священника. Почему мама не рассказала мне об этом? Наверное, для нее это стало еще большим сюрпризом, чем для меня — неприятным сюрпризом.

— Но при чем здесь он? — спросила я.

— Это же он нас водил к наркошам. Твоя мама соловьем разливалась, какой Андрей воспитанный умный мальчик. Он тогда был, наверное, уже в четвертом классе. Нас, мелких пиздюков, везде с ним отпускали.

Андрей не вписывался в картину, которую уже нарисовала моя память — или мое воображение. Заросший сорняками огород, Костя, я и этот третий странный ребенок в красной кофте, которая на нем свисала до коленей. Во что мы играли? О чем говорили?

— Наверное, включает телек перед клиентом, а сам отворачивается, — процедил Костя.

Мне трудно было вести с ним диалог. Казалось бы, когда ты провел детство и школьные годы бок о бок с человеком, подспудная близость останется даже после стольких лет порознь — и правда, полулежа у воды рядом с Костей, я чувствовала, что мы можем рассказать друг другу что угодно. Что рано или поздно я даже проговорюсь ему, как увезла дочь от идеального отца — от своего обеспеченного, симпатичного и компанейского мужа, который пытался меня задушить и будет искать, чтобы повторить попытку. Но Костя закрылся от меня. Что я могла у него спросить, кроме переливания из пустого в порожнее о дурацких, псевдоопасных вылазках на территорию бедности, незастекленных окон и одежды с чужого плеча? Спросить, как давно он пьет?

— Костя, ты бил свою жену? — выпалила я.

Он мгновенно, но неуклюже развернулся, упал на четвереньки и взглянул на меня так, будто я толкнула его в спину — и больно.

— Саша, что за хуйня? Ты сама придумала? Дядя Толя?

— Нет, прости. Прости. Просто… я с чем только не сталкивалась за эти годы…

— Саша, я вообще не такой.

— Костя, прости меня.

Он уронил лицо в ладони и зарыдал, стоя на коленях. Я по одной убрала его руки от лица, всучила ему сигарету и обняла. Его тело дергалось ежесекундно. Я оглянулась и увидела, что пляжи с заходом солнца почти опустели.

— Костя, пойдем по домам. Как нам в темноте отсюда выбираться?

Он тяжело вздохнул.

— Ты мне веришь, Саша? У нас были свои вопросы с… семьей. Но я ее не бил.

Я пожала плечами.

— Это вообще не мое дело. Но я верю, верю. Считай, что просто спросила всех мужчин… от имени всех женщин.

Он внимательно посмотрел на меня. Я думала, что теперь уж мне точно предстоит исповедь, но Костя угрюмо отвернулся и высморкался.

— Послушай, — сказал он, — забудь, если что, насчет Андрея. Я с ним не здороваюсь уже много лет, но и хрен с ним. У каждого в избушке свои погремушки, хочет служить богу — ну, с богом. Но тебе с ним ни к чему общаться, ладно?

— То есть сначала ты говоришь, что мне стоит его расспросить, а теперь предупреждаешь, чтобы я к нему не совалась?

— Саш, не так. Ну вот мы с тобой, несмотря на все, немножечко хотя бы на одной волне. Андрей — он вообще мимо. Ты как с инопланетянином пообщаешься, только расстроишься. Ладно?

— Что «ладно»? Я тебе должна дать слово?

Костя покачал головой.

— Не надо было нам вообще языками молоть, — вздохнул он. — Ворошили старое, наворошили до кучи лишнего.

Перед тем, как вернуться к себе, я довела его до калитки — кажется, только тогда он понял, что я его провожаю, и напоследок постарался изобразить уязвленное трезвое достоинство. Пожелав ему спокойной ночи, я сказала:

— Завтра наведаюсь к пастору Андрею. Задолбали ваши секреты.

Вернувшись, я обнаружила, что мама не только закрыла дом на ключ, как я попросила («сейчас столько людей понаехало, надо беречься»), но и уложила Алену спать рядом с собой. Мне трудно было представить, чтобы моя самостоятельная шестилетняя дочь сама попросилась в кровать к бабушке.

На этот раз духота и тревожные мысли мучали меня как будто меньше, но заснуть сразу не получилось: на одном из пляжей загремела дискотека. В юности я про себя называла диджеев «Петька и Чапаев». Вообще-то я даже не была уверена, что их было двое, но музыка каждый летний вечер следовала по одной и той же схеме: час самых безвкусных хитов «Русского радио» за последние месяцы, а потом, после небольшого перерыва, — один за другим танцевальные боевики всех времен, манящие и сводящие с ума — «свит дримз», «борн слиппи», только кто ж тогда знал, как они называются? «На дискачик» мне нельзя было даже с Андреем — там наркотики, там драки, и вообще, «только после восемнадцати», но в шестнадцать я, конечно, вильнула хвостом и укатила в политех.

В этот раз, засыпая, я думала, что «Петька» и «Чапаев» вполне могли быть одним человеком. Почему бы не разогреть публику Сердючкой, а потом не подсунуть им то, что сам любишь? Но теперь, похоже, за музыку отвечали совсем другие люди. Перетекающие друг в друга техно-ремиксы время от времени перемежались медляком. Диджей иногда громко подбадривал танцующих. Я не завидовала тем, кто живет ближе к танцплощадке.

В какой-то момент он откашлялся в микрофон — я выругалась и решила закрыть форточку, несмотря на жару, если эта пытка будет длиться, — и все тем же бодрым голосом объявил:

— А этот медляк меня попросили поставить для очаровательной девушки по имени Саша. Сашенька, для тебя звучит песня Mama I’m Coming Home!

Я замерла и сжалась, но тут же решила, что с этим нужно покончить: встав с кровати, я зашагала к окну, опираясь на длинный письменный стол, чтобы беречь больную ногу. Потом я выругалась, потому что окно в нашей квартире с другой стороны — я по ошибке подошла к двери, ведущей из спальни в кабинет мужа. Там горел свет. Муж оторвался от ноутбука, посмотрел на меня и спросил, все ли в порядке. Я хотела сказать, чтобы он убирался, но мой взгляд остановился на его груди: на нем не было футболки, рубашки, ничего, с его шеи свисал крошечный крестик, а руки были забиты бесформенными татуировками. Я спросила, где моя дочь. Куда он дел Алену? Где Алена? Я бросилась к нему и очнулась в своей комнате в объятиях у мамы. Мать держала меня за руки и гладила по голове. Алена сидела на корточках у изголовья кровати — она не выглядела напуганной, скорее любопытной.

— Ба, мама часто плачет во сне, не бойся, — сказала она и начала тихо напевать мелодию из какого-то своего мультсериала. Я вдруг поняла, что с пляжа не доносится никакой музыки.

— Доча, ты мне завтра все расскажешь, — потребовала моя мама. Она как раз выглядела напуганной.

— Мам, кто такой Женя? — спросила Алена.

На секунду я решила, что из одного кошмара попала в другой — можно ли при этом осознавать, что тебе снится кошмар? Охрипшим голосом я спросила:

— Откуда ты знаешь про Женю?

— Ты во сне опять ругалась на папу и спрашивала, куда он дел Женю.

За завтраком я вручила малой свои наушники и открыла ей на планшете детский ютуб — компромисс, чтобы поговорить с матерью, но не спускать глаз с Алены.

Мы сидели втроем за круглым столом с квадратной скатертью — с виду новой и чистой, но замызганной на краях, где с обратной стороны облезала странная материя, похожая на тонкую шерсть. Глядя на любовно развешенные по кухне репродукции, забрызганные жиром, и на окно, между рамами которого даже с моего места было видно нескольких засушенных жуков и рюмку с посеревшей солью, я впервые задумалась о том, что мне будет тяжело не только из-за навязчивого страха. Это был быт, от которого я отвыкла — безопасный, родной, но уже способный причинить дискомфорт.

— Мам, мы к тебе надолго, — спокойно сказала я.

— Я поняла, дите. Давай сегодня отдохнешь, а завтра займемся уборкой.

Я знала, о чем она: на ее пенсию нельзя прокормить всех троих. Придется селить туристов в двух летних кухнях, построенных когда-то отцом. Мы делали это, когда я училась в школе, а мать сидела без работы.

— Поубираем, но брать пока никого не будем, хорошо? Я при деньгах.

Мама посмотрела на меня недоверчиво. Она редко улыбалась — стеснялась золотого зуба. Если бы не он, то со своей короткой стрижкой на курчавых волосах она выглядела бы моложаво — не молодо, но хорошо, как те нестандартные модели, которых становится все больше в журналах.

Я была поздним ребенком. Отец не дожил до моего пятилетия, но никто толком не знал, что произошло. Он выпивал на выезде из поселка с приезжими рыбаками, которым до того отремонтировал мотор (некоторым было проще приехать к папе через весь район, чем покупать японские запчасти). По их словам, ему стало плохо. Он начал задыхаться. Единственный трезвый парень в компании только недавно получил права — он собирался развезти всех по домам на «Жигулях» после попойки, но тут запаниковал и сказал, что не сможет ехать быстро. Отец упал и держался за грудь. Ни о каких мобильных речи тогда не шло, везти его в поселок было бессмысленно — там была только амбулатория, и та не круглосуточная. Даже если бы они доехали до ближайшего дома и позвонили в скорую, той пришлось бы ехать из райцентра — минут двадцать, не меньше. Споря и стремительно трезвея, они решили, что поведет один из старших рыбаков — уже нетрезвый, но опытный водитель.

В машину зачем-то взгромоздились все, отца усадили на переднее сиденье — он был в сознании, но, по их словам, только лихорадочно втягивал воздух носом. По дороге к Липовецку все снова перессорились, потому что водитель знал только объездную дорогу, а пассажиры орали, чтобы он продолжал ехать по асфальтной в гору. После подъема дорога выравнивается и резко поворачивает направо — но он, не ожидая этого, переругиваясь с пьяными товарищами и сам едва продирая глаза, дал газу и въехал в чей-то полуразвалившийся сарай, куда до того (как потом рассказали маме соседи) уже дважды въезжали машины — правда, без смертельных исходов. Когда трое напуганных, но целых пассажиров выбрались с заднего сиденья, они обнаружили мертвым и водителя — шлакоблочина из угловой кладки пробила стекло машины и его голову — и отца, на котором при этом не было ни царапины.

Разбуженный владелец участка вызвал скорую. Позже врачи констатировали, что отец, скорее всего, умер от инфаркта. Матери сказали, что это могло произойти в момент столкновения. Он не умирал во время попойки — у него, сказал врач, «водка пошла не в то горло». Мама повторяла это часто с разной интонацией — иногда с удивленной, словно поражаясь этому идиотскому стечению обстоятельств, которое забрало у нее мужа, или с обвиняющей, когда перед кабинетом следователя тот молодой рыбак, недавно получивший права, упал перед ней на колени. Только лет в двенадцать мне удалось из обрывков сведений сложить целую картину той ночи.

— Мам, Гарри — не очень хороший человек, — выпалила я и впервые задумалась, был ли хорошим человеком мой отец. Единственным моим воспоминанием о нем было то, как он давал мне завести отремонтированный мотор — я хватала и изо всей силы дергала замасленную веревку. Сначала Костя, теперь это — неужели я теперь в каждом человеке буду видеть чудовище?

— Я догадывалась, доча, — сказала она и расплакалась.

Аленка подняла глаза, механически погладила бабушку по руке, как как делала со мной в моменты моих срывов, и снова погрузилась в мультики.

— Я знала, что он тебя не отпускает.

Я кивнула. Больше мама не назовет любимого зятя уменьшительно-ласкательным «Гарик», это уж точно.

— Он заставил меня уйти с работы. Он разрешал, чтобы ты приезжала — даже хотел, чтоб получалось почаще. Посидеть с Аленкой, пока он меня возит по Европам. Но мне никуда не разрешалось.

— Я не знала, что все так плохо было.

— А я никому и не говорила. Но раньше было не плохо — терпимо. Потом началась жесть.

Я рассказала о первых пощечинах после того, как я задерживалась у подруг. О том, как он с порога окатывал меня водой. О том, как он нежным голосом говорил Алене, чтобы она шла спатки, и, услышав, как закрывается дверь ее комнаты, зажимал мне рот и несколько раз бил об стояк двери. Для этого не было никаких поводов — кроме редких встреч с девчонками, я всегда была дома. Я пыталась уговорить его сходить к психологу. Я и правда первое время больше переживала за него, чем за себя или — стыдно сказать — за Аленку. Не думала, что мой спокойный, деловой муж может за какой-то месяц превратиться в злую карикатуру на самого себя без какого-то серьезного сбоя внутри. Все-таки наши совместные годы после моего выпуска были прекрасными. После рождения Алены — беспокойными, как у всех молодых родителей, но с обоюдным, как мне казалось, пониманием.

— Однажды я застала его в кабинете пьяным. Он казался разбитым, сидел с опущенной головой и вздрагивал. На нем была разорвана одежда — я поняла, что это он в припадке гнева ее на себе порвал.

Мама смотрела на меня, побледнев и зажимая рот ладонью.

— Впервые за долгие месяцы он показался мне не страшным, а жалким. Нет, страшным тоже, но я почувствовала жалость. Я подошла, стала напротив него — так, чтобы между нами был стол, — и спросила его, в чем дело. Наверное, страшнее всего было то, что при всем своем виде, с огромными черными кругами под глазами, с гуляющими желваками, он был гладко выбрит. Он пришел с работы, где он безупречный помощник шефа, галантный коллега, профессионал, и напился, разорвав на себе рубашку. На следующий день он планировал привести себя в порядок и снова стать образцовым топ-менеджером. Образцовым отцом.

Я улыбнулась Алене и взяла у нее наушник. Оттуда доносилась какая-то прилипчивая корейская мелодия. Я сделала вид, что пытаюсь подпевать и не попадаю в ноты. Она рассмеялась, забрала наушник обратно и стала вполголоса петь так, как надо. Пользуясь моментом, я быстро договорила.

— Он впервые посмотрел мне в глаза без этой своей ярости и рассказал, в чем дело. Несколько месяцев назад у них был корпоратив. Не знаю, кому это пришло в голову — наверное, эйчарам, — но туда пригласили гадалку. Как я поняла, это была женщина из какого-то ивент-агентства, одетая под цыганку — вряд ли бы кто-то привел в компанию настоящую. Она по очереди брала людей за руку, высматривала что-то на ладони и говорила им какой-то «секрет» о них — во всеуслышание, конечно. Я думаю, эти секреты ей тоже эйчары заранее прописали. Там был сплошной идиотизм — какая-то бухгалтерша якобы хочет быть сексуальной госпожой для мужчин, местный качок по ночам учит физику или что-то такое. Но потом она взяла руку Гарри, долго ее держала и ляпнула, что у его жены есть ребенок, о котором он не знает, и что она — то есть я — брошу его и вернусь к своей прошлой семье.

Мой красивый, опустившийся муж, глядя мне в глаза, сказал, что я планирую уйти от него и вернуться к отцу моего ребенка — ребенка, которого у меня не было.

Он залился слезами, попросил у меня прощения за побои и попросил, чтобы я не уходила от него — ради Аленки.

Я стояла и глупо моргала, не зная, что ему ответить, а он рыдал и говорил, что мой сын — «это сын?» — может жить с нами. Он прощает меня за то, что я обманывала его насчет своего прошлого.

Мне нужно было собрать вещи и убежать прямо тогда — он еле стоял на ногах и не мог помешать мне забрать Алену и уехать на такси. Но я присела возле его кресла, взяла его за руку и попросила вместе обратиться за помощью. Как ни странно, он согласился. Сказал, что работа и стрессы сводят его с ума, что со всеми тамошними интригами он не знает, как реагировать на то, что происходит дома. Сказал, что покажется врачу, вернется в спортзал, будет больше отдыхать.

Я рассказала маме о том, что поначалу все так и было. Он побывал на приеме у психолога, который выписал ему направление — Гарри не сказал, куда, но пообещал, что все сделает, как договаривались. Спустя две недели я пришла домой, приведя Аленку от репетитора по корейскому, и застала мужа за моим компьютером. Он попросил Алену идти в комнату — как обычно, очень ласково, но его лицо было словно мел.

Он показал мне ту давнюю переписку с Костей — наверное, единственным мужчиной в моем мессенджере. «Привет, как дела, как семья» — обычные вещи. Я уже забыла, какими словами она заканчивалась.

«Саша, я спрошу кое-что странное»

«но я реально схожу с ума»

«какого пола был тот ребенок?»

Я попыталась объяснить, что десятком сообщений ранее мы обсуждали своего древнего товарища по играм, что дальше можно прочитать мой ответ — который сам Костя так и не прочитал — и он все расставит по местам. Гарри захлопнул мой ноутбук и смотрел куда-то мимо меня. Я дрожащими руками открыла мессенджер на своем телефоне, чтобы показать ему конец переписки, где я перечисляю другие забавные вещи из детства, которые со временем забыла (например, мама говорила, что моего первого попугайчика звали Петруша — и что это я придумала для него имя, но у меня оно нигде не отложилось). «Гарри, Женя — это чужой ребенок! Это мой ровесник!», — умоляла я.

— Ты отдала его в детдом? Ты специально предупредила своего любовника, чтобы он больше не заходил в сеть? После того, как я все узнал? — спросил он своим странным отсутствующим голосом.

— Гарри, Костя — это мой друг детства! Мы не виделись со школы! — я лихорадочно отлистала переписку к началу, где эти факты были изложены черным по белому — нужно было только взглянуть. Но его взгляд был сфокусирован позади меня, в углу комнаты.

Я протянула ему телефон. Он вздрогнул, как будто я выдернула его из транса, и выхватил телефон у меня из рук. Я подумала, что он отбросит его в сторону, но он замахнулся и ударил меня рукой с зажатым в ней телефоном в висок. Внутри, за ухом как будто что-то взорвалось. Я зашаталась и упала набок — лицом туда, куда он все это время смотрел своим немигающим взглядом. Там не было ничего, кроме моей кровати. Поверх одеяла я, как в детстве, выкладывала целую гору подушек — одну меньше другой. В комнате Алены я делала такую же пирамидку. Одним закрывающимся глазом я успела увидеть, как его ноги в аккуратных белых носках приближаются к двери, и как дверь перед ними закрывается. Затем он идет к кровати — «неужели сядет на постель и будет наблюдать за тем, как я истекаю кровью?» — но он стряхивает маленькие подушки, хватает самую нижнюю, возвращается ко мне, и больше я ничего не вижу.

Алена услышала звук моего падения через всю квартиру, прокралась к двери моей комнаты и увидела, что в этот раз папа не просто бьет маму — он ее убивает. Она не вскрикнула и не бросилась к отцу. Она тихо выскользнула из квартиры и закричала только тогда, когда соседи открыли ей дверь — и когда она сама захлопнула эту дверь за собой.

За месяц после того, как я очнулась в больнице, мне несколько раз приходило в голову, что моя дочь тоже социопатка — другой ребенок попросту не смог бы проявить такой самоконтроль. Я думала о том, что она испугалась недостаточно сильно — что она не очень-то сильно умеет сопереживать — но, будь все иначе, меня могло бы не быть в живых.

Сосед, который ворвался в комнату, не дожидаясь полиции, и выстрелил в Гарри из травматического пистолета, позже сказал мне, что мечтал сделать это каждый раз, когда видел моего мужа в подъезде.

«Это не потому, что вы богатые, — пояснил он. — Просто у него такая самодовольная рожа!»

Адвокат сказал мне, что даже по новым законам мужу грозит максимум два месяца ареста. Он был прав. Ужас, который произошел в тот день, на канцелярском языке превратился из покушения на убийство в «домашнее насилие». Меня не удивил смехотворный приговор, но удивило то, что его признали вменяемым. Как только адвокат дал мне отмашку насчет того, что мое физическое присутствие больше не требуется, я попрощалась с приятельницей, у которой мы с Аленкой жили во время следствия, и купила билет до Узлового.

Моя приятельница однажды обмолвилась о том, что если я не хочу иметь дела с психотерапевтом (подразумевая, что у меня нет на него личных денег — только деньги мужа), она может дать мне контакт «понимающего батюшки». Мне удалось свести все к шуткам, но о чем я точно не упомянула, так это о том, что средства на терапию у меня были. Когда я единственный раз после больницы вернулась в квартиру, чтобы забрать вещи, то сделала глупость: располовинила стопки долларов, которые муж хранил в баре.

Но встречи со священником мне, по-видимому, было не миновать. Утром я попыталась аккуратно расспросить маму об Андрее.

— Костя мне рассказал, что он теперь вроде как пастор.

— Ты говорила с Костей? — замерла мама.

— А что-то не так?

— С ним — да.

Я подвинула стул к маме и посмотрела ей в глаза. Неужели кто-то и впрямь думает, что сельская местность — это рай для сплетен? Даже из близких приходится вытаскивать объяснения клещами.

— Костя не так давно вышел из больницы, — начала мама. — Из психиатрической. В первый раз он туда попал года три назад, его подлечили и выпустили. Но потом загремел уже надолго.

— Что с ним было?

Мама прикусила губу.

— Аленка, пойди проверь, как там цыплята, — сказала она. — Водички им налей. Только из рукомойника, колодец сама не открывай.

Когда Алена оторвалась от планшета и убежала, мама потянулась за вафельным полотенцем и стала им нервно обмахиваться.

— Мам.

Она обиженно посмотрела на меня и повесила полотенце себе на плечо.

— У Кости фантазии, — сказала она. — Он в них верит. Его из-за фантазий в первый раз забрали. Из-за того, что он приставал с ними к Андрею. Да не в том смысле приставал! Он выдумывал, что Андрей — пастор — какой-то злодей, детей ворует. Что-то в таком духе. А во второй раз забрали, потому что напал на женщину.

— На свою жену?

— Нет, на тетку одну здесь по соседству. Она инвалидка, живет одна. Он ей угрожал, выслеживал ее. Тоже со своими фантазиями. После этого его жена и бросила.

Я не знала, что сказать. С лампочки у нас над головой свисала липкая лента от мух — я представила, что весь этот поселок, узкая полоска суши, вдающаяся в море — такая же лента, к которой можно приклеиться на свою погибель. Спиться, разбиться насмерть в старых жигулях об пустой курятник, сойти с ума, остаться одной — столько возможностей. Не говоря уже о том, что тебя, как и везде, могут убить.

Я набрала Васильевича и договорилась, чтобы вечером нам сделали замеры для ворот.

Мне не хотелось идти к Андрею пешком — он жил на другом конце поселка, и его дом был отгорожен от ближайшего жилья небольшим лесом, поэтому я взяла мамин велосипед. Алена немного покапризничала, узнав, что я ухожу кататься одна — мне пришлось заверить ее, что будет тяжело держать такую большую девочку на раме, и что на выходных мы возьмем такси в Липовецк и вместе купим ей собственный велосипед. Я видела, что при слове «такси» взгляд моей мамы стал осуждающим, а на словах о покупке велика — оскорбленным. Но меня мало заботило то, что она думает о моем финансовом безрассудстве. Я больше переживала о том, что нарезать круги на велосипеде Алене придется исключительно в пределах двора — если повезет, обнесенного новым забором.

Свернув с центральной улицы, я осознала свою ошибку. Проселочные дороги, ведущие к лесу, дому Андрея и дальше — к бухте, были песчаными. Несколько раз потеряв равновесие, я решила слезть с велосипеда. Войдя с ним в низкий ельник — совсем не тот роскошный лес, где в детстве я мечтала встретить лисицу или волка, — я обнаружила, что даже катить велик стало неудобно: колесо сначала увязало в песке, а потом и вовсе запуталось в какой-то подземной растительности, облюбовавшей здешнюю глинисто-песчаную почву и тянущейся под ногами, как длинные истрепавшиеся веревки. Я опустилась на корточки, пытаясь одной рукой освободить переднее колесо. Мочалистое растение — корни? стебли? — не рвалось, и мне пришлось наступить на него ногой и орудовать рулем, чтобы высвободить велосипед.

От жары или от накопившегося стресса мне стало не по себе. Я бросила велик в песок и схватилась за сухой корень обеими руками — но смогла лишь вытащить его еще на полметра из земли. В глубине он уже не казался сухим. Я попыталась дышать спокойнее, но окружающая меня с двух сторон посадка как будто тоже поднялась из земли — ели уже не толпились вокруг меня, как неуклюжие младшеклассники, а нависали сверху. Я села прямо в песок и попыталась дышать так, чтобы успокоиться.

В панической атаке физиологически нет ничего страшного, но переживать ее— ужасно. Однажды, еще до знакомства с мужем, на меня накатил подобный страх в автобусе — без какой-либо причины. Мне хотелось кричать, чтобы мне помогли, но я могла только таращить глаза и истерически набирать в легкие воздух. Я выскочила на первой же остановке, хватаясь за грудь, — кто-то мог подумать, что я забыла выключить утюг. Несколько раз паника — уже не беспричинная — настигала меня, когда я остановилась у подруги. Мне казалось, что я задыхаюсь: мне сжимало горло и давило запястья так, что я выкручивала руки, чтобы сбросить невидимые путы. Но там со мной всегда была Аленка… и телефон.

Мне не нужно было хлопать себя по карманам, чтобы догадаться, что я оставила его на зарядке в кухне. В моей голове стояла картина: его облепили мухи, еще не пойманные липкой лентой — как теперь все и всё, что могло меня спасти, утонет в черном кишении. Я представила последнюю трагикомичную ночь жизни своего отца, который просто пил со знакомыми за кладбищем и не знал, что совсем скоро…

Что, если он, как я, просто страдал от парализующей паники? Его друзья не знали, но они хотя бы пытались ему помочь. Мне никто не поможет, я упаду лицом в песок среди гигантских карликовых елок, и сухая подземная трава утащит меня вниз. Я должна встать! Я так сильно оттянула ворот своей свободной футболки, что он врезался мне сзади в шею, как веревка.

Как веревка. Мне показалось, что мои конечности и правда связаны, и от боли я как будто на мгновение потеряла сознание. Но не упала — потому что меня кто-то держал? Или потому, что я была привязана к кому-то?

Меня держал человек со смутно знакомым лицом.

— Саша, очнись!

Напуганный мужчина в очках убедился, что я стою на ногах, и отпустил меня. Он легко сбросил с колеса велосипеда ползучие корни и поднял его. Я увидела, что его неопределенного цвета волосы собраны в хвостик и зачесаны над маленькой, но, видимо, постыдной лысиной. Несмотря на жару, поверх футболки на нем была тяжелая жилетка цвета хаки с карманами.

Когда-то этот человек был моим другом и первым кавалером.

— Тебе стало плохо, — объяснил Андрей, отряхивая песок с сидения велосипеда. — Я собирался в центр, вышел из-за поворота, а тут ты стоишь посреди дороги и качаешься.

Он отвел меня к себе, закатив во двор мамин «Фермер», который снова вдруг стал податливым.

— Жена в Липовецке на курсах, так что могу предложить только свой унылый чай, — развел руками Андрей, приведя меня в гостиную. С виду дом, украшенный вязаными салфетками и керамическими фигурами танцующих рыб, ничем не отличался от любого в округе.

— Я думала, что у вас… — начала я, но была не в состоянии продемонстрировать ни интерес, ни чувство вины за наличие этого интереса. Голова прояснилась и сердце больше не колотилось, но страх от ощущения невидимых веревок никуда не делся.

— Священники не женятся? Ну, мы же не инопланетяне, — засмеялся он.

Я вспомнила слова Кости.

— Через месяц, кстати, тебе уже не придется идти через лес, чтобы зайти в гости. Мы в центре дом достраиваем, — со сдержанной хозяйской гордостью похвалился он. — Если, конечно, ты еще наведаешься к нам в село.

— Можно мне позвонить? — спросила я. Мне нужно было узнать, что у Аленки все в порядке.

— Да, конечно, телефон в коридоре.

Дисковый телефон. Об этом Костя тоже говорил — пастор ремонтирует телевизоры, но самому ему нельзя его смотреть. Конечно, у него нет мобильного. Я поняла, что не помню мамин домашний номер, и решила оставить эту затею. Просто постараюсь не задерживаться.

— Я проведу тебя, — заверил Андрей. — Мне все равно придется уходить.

Я виновато улыбнулась.

— Не хочу тебя задерживать, — сказала я, допив предложенный чай. — Но вообще я к тебе и направлялась.

— Это я понял. Дальше в бухте только нудисты купаются, — засмеялся он. Я вдруг вспомнила, каким милым и смешным он был в юности, даже с торчащими маленькими ушами — и без этих старческих волос.

— Мы просто виделись с Костей, вспоминали всякое… ты помнишь Костю?

— Ну, это как спросить, помню ли я, что рядом море! Хотя это слишком поэтично. Я к тому, что мы все здесь рядом живем — как тут можно кого-то или что-то забыть? Это ты, — ухмыльнулся он, — уехала и уже, наверное, даже море без помощи не найдешь.

— Вчера как раз были. С Костей.

— Так вот, Костя. Этого молодого человека я еще и потому не могу забыть, что он мне крови перепортил — мама не горюй. Ну да он, наверное, на меня жаловался?

— Нет. Он сидел на волнорезе, пил и плакал.

— Саша, только скажи, что вы среди людей были.

— Пролезли в закрытый пансионат.

Андрей нахмурился. Он снял очки и повесил их, зацепив дужкой за один из своих многочисленных карманов. Глядя в никуда, он снова потянулся к переносице, как будто запоздало хотел их поправить.

— Саша. Мы с ним в сознательном возрасте никогда не дружили, но я как взрослый человек — и как служитель церкви — всегда хотел ему помочь. Увы, без его на то желания помочь ему сейчас может только психиатрия, Саша. У него тяжелая шизофрения. Он был опасен для своей семьи, он напал на ни в чем не повинную женщину, которая без палочки еле ходит. Я не хочу тебя настраивать против этого человека, но ты просто должна знать, что он не тот мальчик, с которым ты гоцала в школе по коридорам. Это взрослый больной мужчина, который мог тебя стукнуть бутылкой по голове и прямо там утопить.

— Хочешь сказать, его… бесы водят? — хмыкнула я.

Он уставился на меня так, будто я сама сказала это голосом одержимой.

— Думал, вам в городе прививают не только больше критического мышления, но и больше толерантности к нам, верунам, — сказал он. Обстановка снова как будто разрядилась. Но я так и не получила ответов.

— Что между вами произошло? Тобой и Костей?

— Между нами, Саша, произошла его болезнь.

— Нет, но что именно он тебе предъявлял? Кстати, он мне показался адекватным. Только несчастным, конечно.

Андрей вздохнул. Он потянулся к одному из карманов и быстро отдернул руку — я заметила, что у него пожелтевшие от никотина пальцы и ногти. Посмотрев на меня в упор, он спросил:

— Тебе точно уже полегче? В том, чтобы копаться в чужих больных фантазиях, приятного мало.

— Ну, пока я в них не фигурирую…

— Ты в них фигурируешь. Шестилетняя ты.

Я замерла. Мне показалось, что даже тиканье часов замедлилось — но оказалось, что этот странный звук все время издавала остывающая электроплита, на которой Андрей кипятил чайник.

— Расскажи все как есть.

— В том-то и дело, что это не совсем «как есть». Если коротко, то он вспомнил случай из детства — и его этот случай напугал несообразно произошедшему.

— Это связано с Женей?

— Какой Женей? Нет, это насчет Тельничей.

— А это кто такие?

— Семья, которая на другом конце поселка жила. Ну, жена и сейчас живет — шульга, к которой Константин цеплялся, — а муж-то умер давненько. Костя думал, что в детстве я вас хотел продать им в рабство. У меня, конечно, как сейчас бы сказали, бизнес-жилка имелась, но не до такой степени, — улыбнулся он. Несмотря на это, выглядел Андрей откровенно растерянным и даже напуганным. Воспитанная маленькая девочка во мне требовала, чтобы я прекратила отнимать время у человека, который едва меня помнит, но я не унималась.

— Ты когда-то водил нас поиграть возле их дома.

— Да, и даже у них во дворе. Ради этого и водил — там же два сгоревших дома, их участок — целые джунгли. Мы там часами возились.

— Но они же наркоманы! — это воскликнула не я, а та самая негодующая девочка, которая не понимала, почему ее мать-вдова не уделяет больше внимания моим похождениям.

Андрей покачал головой.

— Нет, Саша, просто несчастные люди. Олег Тельнич… да, он сидел, но свое отсидел. Они влезли в долги когда-то, продали отцовский хороший дом…

— Из-за наркоты.

— Нет, из-за инвалидности Юлии. С ногой у нее врожденное, а после свадьбы ей пришлось клапан вставлять. Сердечный. Не думаю, что она вообще могла употреблять… — Андрей помолчал. — Муж — да. Но уже потом. После нас… От наркотиков и умер.

Мне не нравилась эта история — и не нравилось, что даже после этих слов я не могу посочувствовать этим чужим людям из моего детства, которые меня необъяснимо пугали.

Андрей откашлялся и продолжил:

— Их довело то, что они не могли родить ребенка. Она вынашивала, но дети рождались совсем… неживучие. Здесь каждая семья хочет ребенка, многие после этого собираются с силами, бросают глупости, встают на ноги. Тельничи… я их жалел, даже когда мне было десять лет. А сейчас тем более.

Он молитвенно сложил руки, и вдруг передо мной рассыпалась вся нарисованная им картина. Этот жест — он был лишним. Я ему не верила. Костю могут хоть на остаток жизни упечь в больницу, но ему я верила больше.

— Мне кажется, их радовало, когда мы приходили. Но им могло быть и горько. Они смотрели на вас с Костиком и думали, чего им самим не хватает, — задумчиво проговорил Андрей.

— Но у них же был ребенок! Разве ты не к нему нас приводил?

Он покачал головой.

— И мы с ним не играли на заднем дворе? И его потом не забрали соцслужбы?

— Нет, ты что-то путаешь. Костя тебе нарассказывал какой-то ерунды.

— А что он мог мне рассказать?

— Например, что они вас — использовали, — последнее слово он произнес совсем тихо.

Я опешила. Костя ни о чем подобном не обмолвился — и даже если бы обмолвился, я бы ему не поверила, потому что сама бы точно не забыла подобное.

Хотя, в действительности, что я помнила о тех днях? Я уже не была уверена даже в том, что Женя существовал — или существовала.

— Была одна ситуация, — быстро заговорил Андрей, подвинув к себе мою пустую чашку и бессмысленно вращая ее по столу, — которая может сейчас показаться странной. Нашим родителям она точно показалась бы странной. Но это было только один раз и это была просто глупая игра. Олег и Юля ведь тоже едва из подросткового возраста вышли, иногда они с нами дурачились…

— О чем ты? — вскрикнула я.

— Один раз они вас связали.

Повисла тишина. Мне вдруг захотелось, чтобы на пороге появилась жена Андрея — пусть он лучше сбивчиво объясняет своей матушке, что в его доме делает незнакомая женщина с песком в волосах, чем хладнокровно рассказывает мне, что на его глазах двое сумасшедших творили со мной неизвестно что.

— Это была глупость, о которой они сами жалеют, — продолжил он. — Тельнич сказал, что можно подшутить над малышами — тобой и Костей. Он сказал, что свяжет вас, как жениха и невесту. Вы начали отплевываться и убегать, но Юля тебя схватила, поставила лицом к Косте. Прямо вплотную. Сами они, Олег с Юлькой, смеялись — я не думал, что это что-то плохое, — выдохнул он.

— Почему я этого не помню? — закричала я и вдруг поняла, что помню. Невидимые веревки снова впились мне в кожу. — Как они нас связали?

— У них была толстая веревка с петлей на одном конце, — сказал он почти шепотом. — Эту петлю вам двоим затянули на шеях. Веревку протянули между вами. К ней накрест была привязан кусок другой веревки — одним концом связали одну твою руку с его рукой, другим концом — другую. На конце веревка раздваивалась — точно так же связали вам ноги.

— Я плакала?

— Нет, ты кричала, чтобы вас отпустили. Они — они очень крепко вас связали. Костя плакал, но только после того, как…

— Как что?

— После того, как ему порезали голову.

Я повторила за ним последнюю фразу, шевеля губами.

— Олег сделал надрез Косте под волосами. Юля — тебе.

То, что я этого не помнила, делало услышанное еще страшнее.

— Ты все еще будешь настаивать, что это шутка? — после долгой паузы спросила я. — Так кто они там, по твоим словам — несчастная пара идиотов или двое недоразвитых хулиганов?

Он молчал.

— Что было дальше?

— Я хотел развязать вас, но они сами это сделали. Только сначала срезали у тебя и у Кости немного волос.

— Зачем?

— Чтобы напугать вас? Я не знаю.

— Что было потом?

— Они напоили вас чаем. Вы больше не кричали и не плакали.

Мои глаза застыли на чашке, которую он вращал из стороны в сторону, подцепив одним пальцем.

— И вы приходили к ним еще несколько раз. Даже сами просились.

Моя рука поползла к горлу. Я ожидала чего угодно — что я резко перестану дышать, что у меня изо рта польется кровь — но мои глаза продолжали сонно следить за движением чашки, из которой я несколько минут назад пила чай.

Я очнулась от запаха, который ни с чем не спутаешь — сандаловое мыло, каким его представляют люди с извращенным обонянием. Автомобильный ароматизатор — самый любимый в народе и самый мерзкий. Мне хватало сил, чтобы вспомнить то, что произошло, но на осмысление своего положения их уже не оставалось. Тело казалось тяжелым, а голова то клонилась на грудь, то безвольно запрокидывалась. Сосредоточившись, я увидела, что пристегнута, но не связана. Слева от меня кто-то сел в машину и захлопнул дверь. В тот же момент свет в машине погас. Я не сразу поняла, что уже стемнело. С трудом повернув голову, я увидела, что Андрей оперся на руль, молитвенно сложив руки и закрыв глаза. На этот раз его поза не выглядела наигранной — даже в полутьме и среди звуков вечернего леса, доносящихся сквозь приоткрытые окна.

— Тебе надо будет попросить Костю сесть в машину, — сказал он, не глядя на меня. — Иначе мне придется его заставить.

Я протянула свою онемевшую, невероятно тяжелую руку к фиксатору ремня. Мои пальцы задрожали, словно в ожидании команды, которая никак не поступала. Андрей крепко взял мою руку и сжал ее в своей — не угрожающе, но ободряюще.

— Выслушай меня до конца. Я священник. Я не могу тебе навредить. Никто не хочет тебе навредить. Мы просто съездим в одно место, ты, я и Костя.

Я приказывала себе вырываться, но могла лишь легонько покачать головой, не отрывая затылок от подголовника.

— Я убегу, — прошептала я.

— Даже если убежишь, — Андрей недоверчиво посмотрел на мое обмякшее тело, — даже если ты спугнешь Костю, есть еще… способы.

Он замолчал, как будто раздумывая, открывать ли карты.

— Твоя дочь, — наконец устало сказал он. — Твоя дочь и Костин сын. Они тоже сойдут, если вы поступите глупо.

Он завел машину и направил ее в сторону леса.

Приехав позавчера в поселок, я надеялась увидеть его таким, каким знала раньше, но теперь мне было очевидно, что я попала в совершенно незнакомое место. Тот лес, который так напугал меня при свете дня, в свете фар стал еще враждебнее. Слева на фоне горизонта темнели контуры недостроенной базы отдыха, которой явно было не место так далеко от моря, среди лиманов. Я знала каждый обглоданный каркас автобуса и трактора, брошенный неподалеку, хотя и не могла разглядеть их в темноте, — но что еще я знала об этой местности? Чем живут эти люди, с которыми я попрощалась много лет назад? Чего они хотят? Чего они хотят от меня?

— Что с нами сделают? — спросила я.

Андрей нашел в одном из карманов сигарету и начал шарить рукой по другим. Машину заносило на песке; я знала, что если бы не слабость, вежливая девочка внутри меня уже протянула бы ему зажигалку.

Когда он остановился у дома Кости, я подумала, что могла бы выскочить из машины и бежать домой через огороды — Андрею на машине придется обогнуть половину улицы, а погнаться за мной он не сможет: я подниму крик. Но моя рука, продолжавшая безвольно шарить по замку ремня, напоминала, что бегство исключено — я даже не была уверена, что мне удастся закричать. Андрей посигналил, и через минуту у калитки послышался шум.

— Убирайся к черту, — крикнул Костя.

Андрей сильнее приоткрыл окно с моей стороны и включил в машине свет.

— Саша, выходи оттуда, — совсем другим голосом сказал Костя. — Не знаю, что он тебе наговорил, но тебе стоит выйти.

— Он сказал, что если не мы, то наши дети, — ответила я. Мне казалось, что я едва шептала, но после тяжелой паузы калитка со скрипом открылась. Силуэт моего друга, стоящего с широко расставленными ногами, выглядел на фоне бьющего сзади, из-под навеса света почти комично — как ковбой, открывший дверь в притон с бандитами. Я не знала, поверит ли он, что в этой ситуации я на стороне добра.

— Хватит телиться, — неожиданно грубо сказал Андрей. — Если хочешь поехать в багажнике, то не могу предложить такую роскошь — там Сашин велик.

Я не знала, понимать ли это как то, что меня не убьют — или что мой велосипед просто закопают вместе со мной. Прежде, чем я успела сказать Косте, что я не виновата, что меня похитили, что он должен позвонить в полицию — он открыл заднюю дверь и сел в машину. Запах алкоголя на секунду заглушил дешевый ароматизатор. Машина рванула, и гравий из плохо засыпанной колдобины полетел из-под колес, застучав об что-то металлическое.

— Я зашел к твоей маме, когда ты не брала трубку, — сквозь зубы сказал Костя. — Она сказала, что ты у пастора — что беспокоиться не о чем.

— Что с нами сделают? — глядя прямо перед собой, спросила я.

— Ничего особенного, — наигранно весело ответил он. — Что-то такое, чего мы не понимали раньше и не поймем сейчас. Что-то такое, от чего годы кошмаров и дурки обеспечены. Что-то очень христианское!

— Не слушай его, Саша, — подал голос Андрей. — Никто не пострадает. Скажу честно, когда я был пацаном, мне самому не понравилось увиденное.

Он наконец-то выудил зажигалку из внутреннего кармана и с облегчением прикурил.

— И поэтому, когда мы росли, я старался тебя оберегать. И у меня неплохо получалось. Я всегда был рядом. А потом, когда ты уехала, я решил оберегать… всех. Или многих. Поэтому я служу богу — и людям.

Сзади захохотал Костя. Андрей невозмутимо продолжил:

— Но неужели церковь должна помогать только правильным девочкам и мальчикам? Как насчет тех, кому гораздо тяжелее? Как насчет людей, у которых в мирской жизни нет ничего — вообще ничего? А если они оступаются и пытаются получить хоть что-то — не теми способами, которые я сам бы одобрил, — получить то, что есть и у тебя, и у тебя? Сжигать этих идиотов на костре? Кричать, что они служат дьяволу? — он снял одну руку с руля и поднес ко лбу, словно для того, чтобы вытереть пот, но его лицо перекривилось, он отдернул ладонь и неожиданно со всей силы хлестнул себя по щеке, выронив сигарету. Машина вильнула, но выровнялась. Андрей невозмутимо достал другую и снова закурил.

Мы въезжали на холм, которым заканчивалась улица — три сгоревших дома и один почти неотличимый от них, но, судя по горящему свету, жилой.

— Чего я не знал, — сказал Андрей, — так это того, что выбора у меня все равно нет. Без ее позволения я даже перекреститься не могу.

— Выбор всегда есть. Ты отпустишь нас и не тронешь наши семьи, — ответила я. — Никто тобой не управляет, кроме тебя самого.

— Тебе хорошо рассуждать, — усмехнулся он. — Вы были маленькие. От вас было нужно… немного. От вас взяли, что требовалось, и отпустили. Я был постарше. Она сразу положила на меня глаз.

Как будто уговаривая себя одуматься, он с гортанным звуком медленно поднес трясущуюся руку с сигаретой к другой руке и вдавил горящий конец в тыльную сторону ладони. Он застонал, но продолжил:

— Все ваши мамы всегда не могли на меня налюбоваться. Андрей то, Андрей это. А она просто взяла меня. И жила бы со мной тогда, если бы не Тельнич. Хотя, может, я ей не для этого был нужен.

Костя помог мне выйти из машины. Опершись на него, я последовала за Андреем во двор. Свет, падающий из заткнутого тряпьем окна, позволял разглядеть только окружающую нищету. Ни одна из валявшихся вещей не была на своем месте. В углу перед частоколом стояла пустая собачья будка с миской, засыпанной землей. Напротив лежала перевернутая безногая лавка. И много игрушек — дряхлых тряпичных и изуродованных резиновых. Мне бросилась в глаза пирамидка из цветных колец — в детстве у меня была похожая, с улыбающейся пластиковой головой, которая должна была ее венчать. Почему-то я называла ее «баламутом». Все было в пыли, саже и обломках кирпича. Откуда-то поблизости доносился звук, который показался мне знакомым.

— Мы уже идем, — крикнул Андрей.

Когда мы пересекли двор — по идее, за ним должен был начинаться огород, но здесь был просто пустырь с сорняками, — я увидела грузную женщину, стоящую к нам спиной. Она копала, с трудом поднимая каждую горсть земли. Андрей бросился к ней:

— Тебе же нельзя! Посмотри лучше, все в сборе.

Он извлек из большого кармана налобный фонарик. Когда он включил его и забрал у хозяйки лопату, я смогла рассмотреть, кто перед нами. Это была женщина с жидкими светлыми волосами, приплюснутым носом и толстыми губами. Юлии Тельнич должно было быть немногим больше сорока, но она выглядела гораздо старше. Она прижимала к груди какую-то красную кофту. Прихрамывая, она сделала несколько шагов ко мне с Костей и посмотрела на нас по очереди внимательными, но совершенно безумными глазами — я испугалась, что сейчас она схватит меня за лицо и начнет его ощупывать. Фонарь скользнул по земле и мы снова оказались в темноте. Андрей уставился на что-то внизу.

Я вдруг вспомнила, что на Жене всегда была огромная красная мастерка. До этого меня мелко трясло, но теперь я закачалась и вынуждена была схватиться за Костю, чтобы не упасть.

— Они убили того ребенка, — простонала я. — Его не забрали службы, они его убили!

Костя стоял не шевелясь и не реагируя.

— Зачем они копают труп? Зачем здесь мы? — закричала я.

— Подойдите, — спокойно сказал Андрей. — Никто никого не убивал.

— Убил, убил! — вскрикнула женщина. Она замотала головой, словно кланяясь, и потрясая зажатой в руке красной тряпкой. — Убил, убил! — обиженно повторила она.

Боясь увидеть содержимое и боясь ослушаться, я приблизилась к яме. Андрей водил лопатой по какой-то крышке, показавшейся из-под земли. Когда свет перестал дергаться, я увидела, что это маленькая дверца, лежащая плашмя — вроде тех, которыми закрывают колодцы.

— Помоги мне, — бросил Андрей Косте. Когда тот не отреагировал, он сам начал высвобождать края. Женщина, хромая, опустилась на колени и взялась с другой стороны. Они вытащили дверцу и отбросили ее в сторону.

Я ждала, что снизу вырвется запах гнили — или что-то? или кто-то? но там оказалась лишь слегка осыпавшаяся прямоугольная яма. Хозяйка двора чуть не съехала в нее и, сделав шаг назад, упала навзничь. Андрей поспешил помочь ей подняться.

— Убил, убил, — заплакала она, глядя себе под ноги.

Там не было костей, которые я ожидала увидеть. Внизу лежала большая фигура, сделанная из веревки и напоминающая египетский крест — только с поперечной перекладиной чуть ниже верхней петли. Вдоль веревки было завязано несколько узлов, а на конце она раздваивалась. Несмотря на примитивное исполнение, фигура напоминала мандрагору, которую я когда-то видела в книжке — истрепавшиеся концы веревки походили на корни. Да, она и впрямь напоминала маленького человека. Петлю — «голову»? — сильно засыпало землей, но мне показалось, что в ней что-то блеснуло: белое, как осколок фарфора. Веревка-«тело» была почти перерублена посередине. Я подошла на полшага ближе и увидела, что в углу ямы лежит топор.

— Это их сын, — произнес Костя странно твердым голосом. — Или дочь. Надеюсь, у них хватило ума определиться. Это их ребенок!

— Ваш, ваш, — засмеялась безумная женщина.

— Что происходит, Андрей? — я начала медленно пятиться, увидев топор, но теперь не могла отвести взгляд от женщины, прижимающей к груди красную кофту и причитающую между взрывами смеха. Костя, напротив, присел возле ямы, как будто забыв весь страх, стоивший ему семьи и нормальной жизни — страх перед людьми, которые сделали с нами нечто, что мы до сих пор не могли осмыслить, — или перед чем-то еще. Он невозмутимо светил вниз телефоном и отмахнулся, когда я закричала, чтобы он звонил в полицию.

— Здесь какая-то колба на нитке. И вокруг волосы обвязаны, — сказал он. — Точно твои, Саша, — добавил он, прежде чем я крикнула, чтоб он замолчал. — Там наша кровь. Сдох, когда высохла, точно говорю!

Андрей засмеялся, но одернул себя, словно не желая беспокоить беснующуюся вокруг ямы хозяйку.

— Все не так, раз уж тебе интересно. Тельнич себе передоз устроил, — отозвался Андрей. — Решил, что хватит с него той жизни. Но перед этим взял топор и…

— Убил, убил, — стонала женщина.

— Ты же сама знаешь, что не убил, — терпеливо возразил Андрей. — Он никогда его не любил, как ты, но и убить в одиночку никогда бы не смог. Давай, начинай. Ты столько лет ждала — сейчас все исправим. Ты отпустишь их и отпустишь меня.

Она обернулась к Андрею, осклабившись, и сделала еле заметный жест в его сторону. Андрей отлетел от ямы, как будто его толкнули в грудь. Спокойно поднявшись, он отряхнулся и достал из очередного кармана раскладной ножик. Женщина начала что-то бормотать — громко, но неразборчиво и постепенно ускоряясь. Было похоже на какой-то из славянских языков, но из-за ее странного шипящего произношения и вопросительной интонации каждой фразы ничего было не возможно понять.

Андрей подошел к нам с Костей.

— Обнимитесь крепко. Сейчас все кончится, — сказал он почти дружелюбно. Я подчинилась — от страха, от желания скорее со всем покончить, от любопытства — любопытства, что привело меня сюда и держало здесь, в этом поселке, на этом холме перед пустырем, где остался кусочек моей памяти. Тот, который я до сих пор не могла отыскать и не опознала бы, принеси мне его кто-то завернутым в платок. Мой муж и те настоящие причины, которые заставили меня вернуться, казались далекими и нереальными. Я стала лицом к Косте и обняла его за шею. Он был выше меня, чем в детстве, и от него пахло перегаром.

— Нет, руки ниже, — сказал Андрей. Он подошел к Косте сзади и сделал какое-то движение. Сумасшедшая женщина все громче задавала вопросы на незнакомом языке.

Я почувствовала, как Андрей поднял мои волосы, и тупое лезвие полоснуло пониже затылка. Я не дернулась, но крепче вцепилась в Костю. Андрей чем-то промокнул рану и отступил. Не знаю, как долго мы стояли, держась друг за друга. Голос женщины все нарастал — иногда я слышала его позади себя, иногда, казалось, где-то далеко. В какой-то момент он оказался справа от меня, и там же мелькнул свет от фонарика. Я чуть-чуть повернула голову в ту сторону и увидела только край осыпающейся ямы — за него держалась высунувшаяся наружу маленькая белая рука.

Я потеряла сознание не сразу, а только вспомнив, как Алена рассеянно гладит мою руку своей маленькой рукой каждый раз, когда мне плохо.

Я не знала, который час, но подозревала, что раннее утро. Мне казалось, что я так и очнулась — катив велосипед по своей улице. Босиком — шлепки я где-то потеряла.

Хэппи-энд у таких историй часто один и тот же: героиня травмирована пережитым опытом, но понимает, что жизнь в мрачной и темной деревне для ее ребенка не лучше, чем с тираном-отцом в городе больших возможностей — и они с дочкой, улыбнувшись друг другу, вновь собирают вещи и отправляются искать счастья в другом месте.

Конечно, бывает и другой хэппи-энд. В триллере такая героиня осталась бы в деревне, и не только научилась бы сама, но и научила бы дочь принимать инаковость местных жителей. Не сжигать же их на костре, как сказал пастор Андрей. Она водила бы дочь в его церковь — а может, водила бы ее играть с ребенком, который живет на отшибе, никуда не показывается, и которому всегда одиноко. Со временем она смогла бы объяснить дочке безумную логику, согласно которой в ней и в этом ребенке течет одна кровь. Конечно, в триллере все выглядело бы по другому — крови было бы больше, женщина металась бы в темноте, убегая от невидимого преследователя, а не шла бы на рассвете без шлепок вдоль чужих огородов, где уже вовсю копаются другие усталые женщины. Но зрители понимали бы, что страшно не это, а то, как легко поддаться тому, от чего убегаешь годами — как легко шагнуть навстречу подкравшимся теням, ведя за руку того, кого больше всех хотел от них уберечь.

В жизни все прозаично. Увидев стоящий у нашего дома автомобиль, я не бросаю велик и не бегу туда что есть мочи. Я все так же сонно захожу во двор, поднимаюсь на крыльцо и вхожу на кухню, где водитель моего бывшего мужа сидит, сцепив руки и нервно вращая большими пальцами, а моя мать, вжавшись в стену, не сводит с него глаз.

— Доброе утро, — говорит он мне без агрессии — точно так же он здоровался со мной перед тем, как забрать Аленку к репетитору. — Моя задача — отвезти Алену к бабушке с дедушкой.

Он произносит это так, словно мы обсуждаем на брифинге вклад в общее дело, цель которого всем уже ясна. Посмотрев на мою мать, он быстро поясняет:

— К родителям Гарри Викторовича.

— Я вызываю полицию, — говорит моя мама. Не отходя от стены, она начинает пробираться к коридору, но я останавливаю ее.

— Мам, дай нам поговорить наедине пару минуток. Побудь пока с Аленкой, — говорю я. Не знаю, слышит ли она в моих словах то, что я хочу сказать — «побудь в последний раз». Наверное, нет, потому что она не трогает мобильный, лежащий на тумбочке у двери.

— Извини за вторжение, — говорит водитель. Игорь? Егор? Я не помню. — Мы оба понимаем, что сейчас так будет лучше. Здесь ребенку не место. А вот деньги можешь оставить. Ты сейчас… не в лучшем состоянии, — он смотрит на ворот моей футболки, заляпанный кровью, и переводит взгляд на мои грязные ноги. Не знаю, что он ожидает услышать — наверное, протест, угрозы, приказ убираться. Вместо этого я говорю:

— Ты прав, — и падаю в кресло напротив.

Я не знаю, будет ли у моей дочери хорошее детство, когда ее заберет свекровь — а потом ее отец, когда выйдет.

Но я знаю, что со мной — нет. Спиться, разбиться насмерть в старых жигулях, сойти с ума…

Я чувствую, как что-то сдавливает мои запястья — не сильно, но настойчиво. Как будто затягиваются петли, к которым я уже привыкла. Или как будто меня держит маленький, но настойчивый ребенок, который хочет, чтобы я пошла за ним. Когда он обнимает меня за шею своими ручками, я начинаю задыхаться.