Радио Моргиана · Радио Моргиана ► 15. Призраки антропоцена (ядерная жуть, фантомная геология, археологический хоррор)

Интро: духи-прилипалы, два сорта eerie и уроки сериала Dark

Представьте себе своих внуков. Или правнуков, или прапраправнуков. Они могут жить в городе или в деревне. Они могут быть атеистами или верующими. Мясоедами или вегетарианцами. Вы не можете знать наверняка. Что вы можете знать, так это то, что эта семья, которую от вас отделяет всего несколько поколений, постоянно подвергается сверхъестественному террору. Говоря простым языком, они живут в доме с привидениями. Представьте себе любую красочную деталь из фильмов ужасов – черная вода, вытекающая из крана, резкие ночные пробуждения, перепады температуры. Они не могут думать о завтрашнем дне, потому что им приходится постоянно думать о выживании здесь и сейчас. Призрак, который живет у них в доме – это вы.

Десять или сто поколений спустя прапраправнуки ваших прапраправнуков все еще не могут избавиться от вашего призрака, который отравляет им жизнь. И не только им. Наши потомки будут жить на планете, захваченной призраками. Конечно, нам не хочется, чтобы конкретно нас винили в том, что жизнь на планете становится невыносимой – действительно, за две трети всех выхлопов парниковых газов в истории в ответе всего 90 компаний, и, скорее всего, вы не имеете к ним никакого отношения. Но в то же время, если вы слушаете подкаст на телефоне, то вы, как минимум, его предварительно зарядили, – ну а я, хоть и выключила холодильник перед тем, как записывала этот выпуск, потом взяла и закинула его на сервер саундклауда: мы оба воспользовались благами энергетической промышленности.

Это микроскопический вклад, но все равно праправнуки наших праправнуков, сидя в этом метафорическом доме с кровавыми потеками на стенах, не будут винить какое-то конкретное правительство, какого-то конкретного энергобарона, каких-то конкретных балаболов, подписавших конкретное провальное климатическое соглашение в далеком 2020 году – они будут говорить: «виноваты наши предки», «те, кто были до нас». Да, вина разных наций в формировании этого проклятия будет разной – в какой-нибудь Либерии местный житель за год не оставляет такой углеродный след, как наш соотечественник, просто слетавший самолетом в отпуск. Вот только вряд ли какой-нибудь астматик, живущий в 2200 году и трижды остававшийся без крыши над головой из-за наводнений, будет разбираться, есть ли у него кровное родство с теми, кто разрушал планету, теми, чей шаловливый дух продолжает сеять разрушение даже после их смерти.

Не для того, чтобы внушать вам чувство вины, а просто для удобства я буду говорить, что мы все причастны к созданию этого фантома. Как говорит писатель Дэвид Фэрриер, «мы сотворяем из себя призраков, которые будут обитать в далеком будущем». Он сравнивает положение людей в будущем с участниками антарктической экспедиции Эрнеста Шеклтона, которым в моменты крайнего истощения казалось, что в их группе присутствует на одного человека больше, чем было на самом деле. Это разновидность галлюцинаций, которые называют «иллюзорными компаньонами». Она проникла даже в крипипасты – вам, может, встречалась история о том, как заблудившиеся в лесу четверо ребят пытаются согреться, перебегая ночью по очереди из угла в угол вдоль стен заброшенной темной сторожки и осаливая друг друга. А утром они понимают, что для такой игры вообще-то нужно пять человек.

В учебнике, посвященном галлюцинациям, утверждается, что такой призрачный компаньон чаще всего воспринимается как источник моральной поддержки, и часто может принимать форму «любимой тетушки или реального спутника, который недавно скончался». То есть, в том числе это может быть и предок. Недавно также вышла статья о феномене «призрачного щебетания» среди коренных жителей Австралии. Ученая-этнограф сидела у костра, и в какой-то момент местная женщина попросила всех замолчать и прислушаться. Постепенно остальные стали слышать то, что слышала она – призрачное бормотание, которое приписывают предкам и вообще тем, кто раньше жил на той же территории. Европейцам было неуютно, но коренные жители говорили, что эти звуки их успокаивают. В любом из перечисленных случаев, чувство, что ты не один, – это хорошее чувство, духоподъемное. Но когда наши потомки окажутся в климате, по сравнению с которым поход Шеклтона покажется прогулкой в магазин, мы будем сопровождать их не как благосклонные добрые духи – скорее как навязчивые, неустранимые предки-вредители, которые будут давать о себе знать на каждом шагу еще тысячи лет.

Это будет происходить разными способами, и я думала, как уместить это в один не слишком монструозный подкаст, а потом решила не заморачиваться и сделать два, разделив их по принципу моего любимого Марка Фишера на две категории eerie, то есть жутких манифестаций. По Фишеру, eeriness может проявляться либо через присутствие того, чего быть здесь и сейчас не должно (как тот же призрак), либо через отсутствие того, что должно было быть, – например, отсутствие экипажа на корабле «Мария Целеста». Оба явления способны внушить нам тревогу, страх и тоску. И в первой части подкаста я решила остановиться именно на неприятных присутствиях, на видимых или ощутимых следах антропоцена, которые останутся там, где нас уже не будет – речь пойдет о заброшенной архитектуре, о хранилищах радиоактивных отходов, о геологических следах и так далее – об артефактах, присутствие которых на земле через тысячи лет будет навевать нашим потомкам меланхолию и, возможно, целый букет неприятных неизлечимых заболеваний. А следующий выпуск будет посвящен тревожным отсутствиям – тому, что мы должны были сохранить и не сделали этого.

Деление на «присутствие» и «отсутствие» достаточно зыбкое, потому что заброшенный завод посреди леса – это, с одной стороны, присутствие того, чего здесь быть не должно – это рукотворное здание посреди природы, но в то же время он говорит нам об отсутствии людей и отсутствие активности, которая могла бы эту картину оживить, то есть заброшка – это такое безжизненное тело-остов. Или взять консервационизм и попытки воскресить уже несуществующие экосистемы – с одной стороны, это желание заполнить отсутствие (вымерших видов, уничтоженной природы), а с другой стороны – создание искусственного присутствия. Скелет чайки, которая запуталась в ожерелье из пластика – это и пустота на месте жизни, и безжизненная материя, которая эту пустоту заполняет. Так что это весьма условная граница, и я попробую провести ее с позиции того, как ее будут видеть будущие археологи, геологи и простые люди – сегодня речь пойдет о тех подарочках, о которых они не просили, типа гигантских мусорных свалок, а во второй части – о подарках, которые они не получили – о ледниках, которые растаяли, о видах птиц, которые погибли, и так далее.

И поскольку я записываю подкаст с надеждой поскорее отстреляться и пойти смотреть третий сезон сериала «Тьма», то не могу вот о чем не сказать. Этот сериал, который как раз повествует о влиянии решений, принятых старшим поколением, на младшее, и о грязных секретах атомной энергетики, в центр сюжета ставит необычный вопрос. Когда в начале пропадает мальчик по имени Миккель, то нам показывают газетную вырезку с заголовком «Где Миккель?», но один из героев зачеркивает слово «где» и пишет вопрос «когда Миккель?», потому что речь не о похищении, а о путешествии во времени. я вспомнила об этом, когда узнала, что немецкий музей, который уже много лет ведет проекты, посвященные антропоцену, выпустил футболки с напечатанным на них вопросом «Когда мы?» Вообще имелось в виду, что антропоцен все еще не признан как геологический период, то есть часть ученых утверждают, что человеческая деятельность настолько изменила окружающую среду, что дала старт новому геологическому периоду. Соответственно, вопрос «когда мы находимся?» отсылает к тому, что мы сейчас живем и не знаем, живем ли мы еще в голоцене или уже все-таки в антропоцене, и если в антропоцене, то как давно мы в нем живем?

Чаще всего говорят, что с 50-х годов прошлого века, но есть и другие варианты – с начала индустриальной революции, или с начала аграрной революции, которая была 12 тысяч лет назад. Но мне кажется, что в этот вопрос можно вложить тот же смысл, что и в сериале Dark: не находимся ли мы во времени, которое нам не принадлежит, где для нас находиться противоестественно? Не просочились ли мы в будущее и не грозимся ли его разрушить? Вопрос «когда Миккель?» пугает не потому, что путешествия во времени мистичны, а потому, что такие путешествия нарушают связь между прошлым и будущим – в фантастике человек, переместившись во времени, может стать собственным дедом. Это временной парадокс. А парадокс антропоцена заключается в том, что мы как предки не исчезнем, а продолжим назойливо присутствовать в жизнях потомков, где нам не место. В связи с изменениями климата сейчас часто цитируют вирусолога Джонаса Солка, который задавался вопросом «хорошие ли мы предки?» И сейчас этот вопрос можно, наверное, переформулировать в «достаточно ли мы незаметные предки?» Ответ уже отрицательный, потому что даже если сейчас, например, запретить угольную энергетику, то повышение температур не прекратится. Поэтому сегодня буду говорить о том, что мы – как плохие предки – оставим в будущем в качестве своих визиток, и какие нестираемые пятна крови на полу будут всегда напоминать о нашем экологическом легкомыслии.

Ядерные отходы: атомная семиотика и археологический хоррор

Самая примечательная визитная карточка, которую мы оставим после себя – это ядерные отходы. Те самые, в характерных желтых бочках. Внутри их может быть стекло, которое в расплавленном виде перемешали с радиоактивными изотопами и сформировали из него кубики. В Британии атомный комплекс Селлафилд хранит 6000 бочек с таким содержимым – Дэвид Фэрриер сравнивает его с хранилищем гигантского токсичного рафинада. В теории, при правильном выборе места захоронения проблем возникать не должно. Сейчас никто всерьез не задумывается о том, что высокоактивные отходы можно длительно хранить на поверхности земли, хотя во Франции, когда в 90-х был принят так называемый «акт Батайя», там рассматривался в том числе и такой вариант. При надземном хранении отходов, которые нельзя тревожить на протяжении десятков тысяч лет, это должны быть так называемые мавзолеи или монолиты, к которым каждое последующее поколение должно иметь доступ, чтобы специально обученные люди могли контролировать хранилище.

Это было бы относительно просто, потому что обучить премудростям контроля нужно только своего непосредственного наследника, а он обучит своего. Но сейчас высокоактивные отходы считается разумным хранить на глубине аж до 5 км под землей и не спускаться туда, не передавать, условно говоря, ключи от таких хранилищ из поколения в поколение. Казалось бы, здесь тоже все просто – зарыли и забыли. Но хорошенько спрятать – это не самая интересная проблема. Самая интересная заключается в том, как сделать так, чтобы тот, кто рано или поздно эту нычку найдет, не стал ее открывать. Значок радиоактивной угрозы, желтый и красный цвета, надпись «не влезай, убьет» – это все хорошо для наших современников, но постоянные хранилища ядерных отходов рассчитаны на огромные промежутки времени: например, скандальный полигон в США в пустыне Мохаве предположительно должен простоять миллион лет. В то же время, культурная память о каком-то событии живет, как утверждают лингвисты, пятьсот лет, после чего ее основной смысл стирается, а остаются только искажения и наслоения, привнесенные потомками. Отдельные слова могут существовать неизменными от 750 лет до, в редких случаях, 10 тысяч лет. И их коротенький срок жизни несопоставим со сроком жизни радиоактивных изотопов, которые мы планируем в землю закопать, надпись написать.

Решить эту проблему планировала междисциплинарная наука под названием атомная семиотика, которая возникла в 80-х и должна была разработать сообщения об опасности, которые наши потомки могут считать даже через 10 тысяч лет и позже. Всего было придумано четыре уровня таких сообщений, и они читаются в духе месседжей типа «что-то страшное грядет»: первый уровень несет сообщение «здесь находится нечто, сделанное человеком», второй – «здесь находится нечто, сделанное человеком, и оно опасно», и так далее.

На самом деле, эти танцы с бубном вокруг опасного объекта и его маркировки напоминают фантазии автора классического хоррора Монтегю Родса Джеймса, которого называют создателем поджанра «антикварный хоррор» (но мы можем его назвать и археологическим хоррором) – как правило, герои Джеймса находят или пытаются достать из земли некое сокровище, на котором, естественно, лежит древнее проклятие. Но древние некроманты люди вежливые и всегда оставляют предупреждения, часто написанные прямо на самом проклятом предмете или на месте его захоронения. В рассказе «Сокровище аббата Томаса» герои пытаются достать заглавное сокровище, не заметив, что на облицовке колодца, куда его спустил аббат, высечено страшное существо, напоминающее жабу, и надпись «храни то, что я тебе доверил». Когда рассказчик лезет в колодец, его действительно душит гигантская жаба в прямом смысле слова. В знаменитом рассказе «Ты свистни – тебя я не заставлю ждать» герой находит древний свисток с запиской, которую можно перевести как «ты свистнешь, ты заплачешь, ты сойдешь с ума». В «Наследстве мистера Хамфриза» надписи на камнях в лабиринте, который героям, конечно же, надо одолеть, складываются в слова «вход в царство смерти». И так далее.

Мы можем смеяться над этими милыми застегнутыми на все пуговицы профессорами-знатоками латыни, которые читают, понимают, но все равно лезут, но вообще мы должны предъявлять претензии тем, кто изначально положил в землю запретный предмет. Если бы не было проклятия, не потребовалось бы и предупреждения. В нашем случае, однако, проклятие в желтых бочках уже сгенерировано, и можно придумать разве что достаточно мотивирующее предупреждение любопытным – это, кстати, название еще одного рассказа М.Р. Джеймса. В «Предупреждении любопытным» на берегах Англии зарыты три святые короны, которые оберегают страну от катастрофы – вторжения германцев. Две короны уже пропали, а место захоронения последней сторожила династия местных жителей, пока их род не прервался. Когда очередной проинформированный об опасности, но не внявший предупреждению герой выкапывает корону, за ним по побережью начинает носиться призрак последнего хранителя короны.

Так вот, отец атомной семиотики, лингвист Томас Себеок, как ни странно, предлагал создать нечто подобное – не сигнализацию в виде призрака, конечно, а династию хранителей радиоактивных отходов. Он называл это «атомным жречеством»: раз в год группа специально посвященных людей, включая не только физиков и экспертов по радиационному заражению, но и лингвистов, будет проводить ритуал, закрепляющий информацию о хранении в данном месте опасных отходов. «Атомные жрецы» должны быть авторитетными и иметь политическое влияние, как католическая церковь, и они должны нарочно создавать мифы вокруг опасных мест, потому что отдельные слова могут отмирать, а вот мифы живучи. Раз в три поколения сообщение, которое хранят такие жрецы, должно обновляться, чтобы условные бумеры и условные зумеры не устроили испорченный телефон. Организация под названием «Рабочая группа по человеческому вмешательству», куда входил Себеок, должна была разработать систему таких сообщений, в том числе невербальных. В 90-х было решено, что такую систему необходимо внедрить вокруг полигона глубоких захоронений в Нью-Мексико.

Вот названия проектов, которые предложили рабочие группы: «Пейзаж с шипами», «Поле гвоздей», «Черная дыра» и «Угрожающий грунт». Да, это не уровни ада у Данте и не картины какого-нибудь Сантьяго Карузо, а дело рук ученых. В частности, пейзаж с шипами должен был представлять собой одну квадратную милю земли, из которой под разными углами торчали бы 25-метровые острые базальтовые иглы. Черная дыра представляла собой огромное бетонное поле черного цвета, которое в пустыне бы так раскалялось, что к нему невозможно было бы приблизиться. В 2004 году был представлен окончательный дизайн этих архитектурных предупреждений, который, опять-таки, напоминает камни из лабиринта в рассказе М.Р. Джеймса: это семиметровые гранитные плиты, которые на семи языках (слава богу, без латыни) будут провозглашать запрет копать на данной территории в ближайшие десять тысяч лет. Как говорил легендарный призрак-сторож из экранизации «Предостережения любопытным», No digging ‘ere. Сопровождать это все будут высеченные в граните рисунки искаженного лица, которые были непосредственно вдохновлены картиной Мунка «Крик». Такие же рисунки планируется нанести на керамические диски и закопать в землю на случайном расстоянии от бункера.

Черная дыра

Возможно, вокруг полигона будет выстроена целая спираль из десяти тысяч каменных плит с картой, которая будет изображать положение звезд в году, когда хранилище было закрыто – так потомки смогут определить дату, даже если будут пользоваться другим календарем. И дополнительно предлагается раз в год убирать одну такую плиту в качестве обратного отсчета.И это еще не все: придуманы также разные препятствия для тех, кто проникнет во внутреннюю камеру с низким уровнем радиации, совершенно в духе Лары Крофт. На самом деле, участники рабочей группы выдвигали массу фантастических предложений – например, вывести специальную породу «атомных котов», которые будут менять цвет при приближении к хранилищам отходов – мол, коты будут жить у людей нахлебниками и через десять тысяч лет, так пусть хотя бы выполняют какую-то полезную функцию. По поводу полигона в Нью-Мексико окончательный план расположения «криков» и табличек вроде бы подадут на рассмотрение американскому правительству в 2028 году.

Но это американский подход. В Финляндии есть подобное хранилище, куда планируют трамбовать ядерные отходы на протяжении еще 120 лет, а потом хранить их там впечатляющие 100 тысяч лет, но это хранилище под названием Onkalo будет не маркированным. В википедии можно прочитать, что само слово «onkalo» обозначает пещеру, но сотрудники полигона объясняют, что у него немного другие коннотации – это что-то вроде норы, но не просто норы, где живет лисичка, а такой норы, куда ты засунешь руку и лисичка тебе ее откусит. Как-то так. И все-таки – никаких предупреждений, никакой мифологизации, никаких эмблемок экзистенциального ужаса для полигона Onkalo не предусмотрено. Со стороны кажется, что финны все-таки лучше поняли человеческую природу, потому что американцы со своими придумками ландшафта в стиле «Принца Персии» невольно занимаются геймификацией обнаружения полигона для будущих поколений, и тут может сработать что-то вроде атомного эффекта Стрейзанд. Но, возвращаясь к М.Р. Джеймсу и его проклятиям: если ты не хочешь навредить человеку, который может выкопать твою шкатулку с сюрпризом, то ты эту шкатулку изначально не закапываешь. Все. Но эта опция для нас уже недоступна.

Мусор: мумифицированные отходы и свалка как memento mori

Когда вспоминаешь всякие угрожающие здоровью людей штуки, которые не желают оставаться в могилах и могильниках, то из недавнего первым делом на ум приходит вспышка сибирской язвы на Ямале в 2016 году, когда из-за потепления в воздух и в воду попали споры бактерий из останков оленей, которым было больше 70 лет, отчего заразился и умер ребенок. Две смерти – животного и ребенка – разделяет всего 70 лет, но это все равно кажется промежутком сверхъестественных пропорций, несмотря на то, что за вспышкой болезни стоят вполне естественные процессы.

Что уж говорить о том, что мы, иногда собственноручно, избавляемся от артефактов, которые будут способны вредить не десятками, а тысячами лет. То, что для нас – просто мусор, в геологической перспективе может оказаться той самой шкатулкой с проклятием. Заметила, кстати, забавную штуку: в нашей украинской википедии печально известному мусорному кризису во Львове посвящена гораздо меньшая статья, чем захоронению нераспроданных картриджей с играми Atari в США в 80-х. Одно – это совсем недавняя реальность, когда какую газету не откроешь, натыкаешься на заголовок вроде «девочка, девочка, львовский мусор ищет твой дом», а другое – чужой и старый мусор, который кто-то, тем не менее, нашел время поворошить. Захоронение игр в 1983 году – это забавная и поучительная поп-культурная история, потому что на свалку отправилось большинство копий легендарной «худшей в истории» игры по мотивам фильма Спилберга «Инопланетянин». Эта история учит не только тому, что пять недель – это мало для создания игры даже в 80-х, но и этике обращения с промышленными отходами, потому что Atari мало того что тайно и по ночам заливала бетоном тонны своих мертворожденных игрулек, так еще и делала это на территории Нью-Мексико, сама при этом базируясь в Техасе.

Казалось бы, вся эта ситуация – такая печальная басня эпохи антропоцена о том, как прогрессивная компания взяла и на ровном месте соорудила пластиковый мавзолей для собственной лажи. Но сегодня об этом мавзолее говорят с придыханием как об эдакой сокровищнице. В 2013 году об этой истории снимали документальный фильм, и съемочной группе разрешили полгода копаться на свалке. При этом им удалось извлечь только немногим больше тысячи картриджей из 700 тыс. прикопанных, потому что до остальных было слишком сложно добраться. И в таких случаях, когда должно включаться беспокойство насчет далекого будущего, которому в наследство достается подобная дрянь (с культурной и экологической точки зрения), вместо него включается потребительская ностальгия по недавнему прошлому. И многие современные прогрессивные художники вроде Дэниела Аршема на подобном спекулируют – Аршем, например, придает предметам роскоши типа украшений Dior или винтажным фотоаппаратам Leica такой вид, как будто они сотни лет пролежали в земле, и делает это под видом озабоченности грядущими экологическими катастрофами, после которых материальные ценности покроются слоем пепла. В реальности это провоцирует еще большую фетишизацию материальной культуры, потому что его псевдоархеологические поделки стоят как реальные археологические находки.

Но для того, чтобы увидеть, как наш сегодняшний мусор будет выглядеть через тысячи лет, не обязательно идти в художественную галерею: можете просто заглянуть в мусорное ведро. Дело в том, что, вопреки бытующему мнению, на современных свалках мусор не разлагается, а мумифицируется. В 1970-х группа ученых-археологов из Аризоны, руководствуясь естественным научным любопытством, начала совершать рейды на местные свалки. Свою деятельность они назвали «мусорным проектом», и сейчас их считают основателями дисциплины гарбологии, ну или мусорологии. Главный гарболог Уильям Ратке обратил внимание на то, что одна проба мусора могла принести груду газет, датированных 50-ми, например, и свежайший по виду хот-дог или салат, который даже не выглядел увядшим. Это не было следствием какой-то мусорной тектоники, которая перемешивала слои из разных времен: продукты на свалках реально не гнили. Дело в том, что на свалке мусор не просто притрушивают землицей, а складируют в ямах, выстланных пластиком и бетоном, чтобы предотвратить утечку токсинов. Но у этой системы есть побочный эффект – она предотвращает разложение. И аризонские ученые полушутя, полусерьезно говорили, что, хороня наш мусор, мы неосознанно копируем то, как хоронили египетских фараонов. Только за счет технологий наш мусор сохранится еще лучше.

И с точки зрения климата это отчасти хорошо, потому что иначе выброшенные продукты гнили бы повсеместно и выделяли метан, нагревая планету еще сильнее, но, с другой стороны, отправлять кучи мусора на машине времени в неопределенное будущее это тоже так себе решение. Однако это уже вопрос из разряда так называемых wicked problems – проблем, у которых нет хорошего решения, а есть только в разной степени плохие варианты. Интересно, что одной из самых крупных площадок, куда дотянулись гарбологи, была гигантская свалка, одна из крупнейших рукотворных структур в мире под потрясающим символическим названием Fresh Kills, то есть буквально «свежая добыча» или «свежая мертвечина». В этом чарующем месте ученые занимались неблагодарными поисками серой слизи – не какого-то там привета от древних лавкрафтианских богов, а признака того, что мусор разлагается. Неблагодарными поиски были не только потому, что им приходилось рыться в горячих отходах и спускаться в места, где без страховки были все шансы умереть от удушья, но и потому, что за все время неуловимая серая слизь попалась им только однажды – на свалке, которую подпитывало местное болото.

И эти их поиски просигнализировали о том, что до наших потомков на самом деле дойдет гораздо больше материальных свидетельств о нашем времени, чем считалось раньше. Раньше об этом в основном шутили. Например, в 50-х лингвист Джозеф Гринберг написал издал юмористическую статью от имени археологов будущего, которые в 2026 году якобы раскопали загадочные «жестокие тексты» посреди некоего амфитеатра. Ученые ломают голову над тем, что за насилие творилось на этом месте, потому что бумаги гласят «Янки уничтожили индейцев» и «Игрок приносит жертву в конце матча». Ну а раскопки велись, понятное дело, на месте бывшего бейсбольного стадиона. Еще есть потрясающе иллюстрированная книжка из 70-х под названием Motel of Mysteries, в которой художник Дэвид Маколей пытается в шутку представить, как в 5 тысячелетии нашей эры археологи раскапывают самый обычный мотель, находят скелеты в кроватях и идентифицируют седушку от унитаза как «священное ожерелье», которое должно надеваться на шею. Вообще это только отчасти шутка, потому что когда археологи находят предмет, назначение которого им неизвестно, то он обычно попадает в категорию «религиозного убранства».

Многие исследования реальных гарбологов действительно забавны – одно, например, показало, что порножурналы и секс-игрушки практически не обнаруживаются в домашнем мусоре, но постоянно находятся на общественных свалках – то есть это один из немногочисленных видов сортировки мусора, на который людям не лень тратить время и бензин. Но подоплека у этих исследований довольно серьезная и символичная.

Мусор в реальности антропоцена очень категорично отделен от повседневной жизни, – по крайней мере, в развитых странах. То есть, если в древней Трое загаженные костями и объедками полы просто сверху покрывали глиной, а еще в XIX веке в Европе мусор выбрасывали из окон, вплоть до гнилого мяса, то с приходом санитарно-гигиенических норм появилось пространственное разделение, и его часто сравнивают с христианскими представлениями о рае и аде – райская белизна выдраенного туалета vs вонища и скрежет зубовный в канализации. Но, убирая с глаз долой процессы гниения продуктов, мы символически подавляем мысль о собственной смертности. Культуролог Джон Сканлан, который посвятил целую книгу мусору, считает, что наши категоричные отношения с отходами как раз строятся на том, что мы стараемся дистанцироваться от опасного мира, в котором с объектов слетает лоск и в котором они устаревают. Мы предпочитаем не видеть свалки, чтобы не думать о смерти. Сканлан пишет: «Мусор – это теневой двойник, который волочится за днем сегодняшним».

Даже еще не будучи в состоянии мусора, потребительские товары способны быть таким себе memento mori, потому что на каждом йогурте указан срок его, условно говоря, смерти. Что касается так называемого fast-fashion и планируемого устаревания товаров, когда в вещи заложен преждевременный выход из строя, то, по идее, эти тенденции должны были принести не только материальное удовлетворение бизнесу, но и моральное удовлетворение покупателям, которые не успевают подержать в руках износившийся телефон, потому что уже вышла более клевая модель – соответственно, это разрушает темпоральность материального мира и создает иллюзию бессмертия, но вместе с тем это производит только больше и больше мусора, который копится, как вытесненный страх смерти. И однажды он накроет нас с головой. Иногда это происходит в буквальном смысле, как в 2000 году, когда на Филиппинах произошел гигантский оползень мусора. Погибло больше двухсот людей – это были сквоттеры, которые жили прямо поверх свалки, где они охотились за вытесненными предметами чужого благосостояния. Эта история более красноречиво иллюстрирует положение вещей, чем даже рассказы о том, как в Британии мусорщики надевают пуленепробиваемые штаны, чтобы не натыкаться на иглы использованных шприцев.

Такие груды мусора, как на Филиппинах, смогут многое рассказать будущим поколениям, и это будут истории, которые нам бы не хотелось предавать огласке. Интересно, что один из отцов гарбологии, Алан Веберман, был политическим активистом, который прославился тем, что рылся в мусоре селебрити. И особенно он донимал Боба Дилана, которого обвинял в том, что тот продался истеблишменту: Веберман воровал его мусор и изучал содержимое в поисках подтверждения своих теорий. Говорят даже, что Дилан от злости подкладывал в свой мусор собачье дерьмо и мышеловки. Но когда Веберман в очередной раз дотягивался до мусорного бака звезды, то повторял: «ну вот, то, что было внутри – в смысле, в доме Дилана, – вышло наружу». Такое себе «тайное стало явным». И мы можем сейчас косметически заретушировать всякие пороки общества, но когда археологи будущего вскроют наши свалки, тайное станет явным. И шутка лингвиста о том, что мусор – это «тексты о насилии», уже не кажется смешной, потому что многие виды мусора – это и есть экологическое насилие.

Джон Сканлан цитирует стихотворение Пабло Неруды, в котором смерть сравнивается с ботинком без ноги или костюмом без человека, то есть с покинутыми, осиротевшими предметами – грубо говоря, с мусором. Сканлан пишет, что мусор в таком случае – это триумф смерти, и он спрашивает: не стоило ли этим покинутым объектам исчезнуть вместе с людьми, от которых они оторвались? Мне кажется, если какая-то другая цивилизация вскроет могильник с сотнями тысяч картриджей провальной игры, она скажет: не правда ли, хорошо, что исчезли люди, оставившие после себя это?

Токсичные выбросы: готическое присутствие и дети-медузы

Мусор, как бы далеко и глубоко его ни прятали, по крайней мере видим, материален и понятен. Но есть и другой вид мусора, который оставляет после себя человечество. Культурный критик Прамод Найяр пишет, что места антропогенных катастроф оставляют после себя «экологическое жуткое», ecological uncanny. А антрополог Джозеф Маско пришел к похожему термину – «ядерное жуткое», которое манифестируется, когда речь заходит о последствиях катастроф вроде Чернобыльской. В случае с атомными технологиями «жуткое» выражается, в частности, в том, что, взаимодействуя с ними, люди перестают доверять знакомым вещам – то есть, знакомые вещи поворачиваются к нам своей жуткой стороной, которую раньше удавалось игнорировать. Связь фрейдистской концепции жуткого и ядерных технологий может казаться чересчур надуманной, но Маско приводит пример истории, которая вполне могла быть взята не из рассказов об атомных тестах 50-х, а из викторианских романов, на которые как раз и опирался Фрейд.

Касается она проекта SUNSHINE, который проводился американским правительством в 1953 году. На словах это был действительно безобидный проект «Солнышко», в рамках которого измерялся уровень естественной радиации среди населения, и даже слово «радиация» в нем не звучало. На самом деле под этим прикрытием проводилось исследование того, насколько в ходе наземных ядерных взрывов американцы загадили своих соотечественников изотопом стронций-90. Но это только присказка: сказка в том, что для таких тестов им необходимы были человеческие зубы и кости, которые как раз и поражаются стронцием. Причем лучше всего для исследований подходили кости младенцев. Физик Уиллард Либби на собрании атомной комиссии на полном серьезе заявил, что если кто-то из его коллег знает, где разжиться детскими трупами, то этот человек сослужит своей стране хорошую службу.

У радиации нет цвета и запаха, она невидима, но в то же время способна активно влиять на живую материю. Джозеф Маско пишет, что радиация жуткая во фрейдовском смысле, потому что она размывает границы между живым и неживым, естественным и сверхъестественным. Я бы еще добавила – между присутствием и отсутствием, потому что, например, когда в 1954 году сдетонировала знаменитая бомба на атолле Бикини, то три острова исчезли с лица земли, но в то же время над Австралией прошел радиоактивный дождь. Если бы вы поймали в районе этих пропавших островов рыбу, то не поняли бы, что она токсична, но если такую рыбу положить на фотопластину, то она оставит такой призрачный рентгеновский отпечаток. Никакого заметного невооруженным глазом влияния на жителей соседних островов взрыв вроде бы не произвел, и их даже своевременно не эвакуировали, но спустя время у местных женщин начали рождаться так называемые «дети-медузы» – бескостные плоды, сквозь прозрачную кожу которых виден мозг и бьющееся сердце. Местная женщина, которая пережила восемь выкидышей, в 1995 году выступила в Гаагском суде и сказала, что младенцев, родившихся после взрыва (и, как правило, умиравших в течение нескольких часов) можно было сравнить с осьминогами, черепахами, яблоками, но никак не со здоровыми детьми.

Сама территория взрыва останется необитаемой в течение двадцати тысяч лет, и это еще один аспект «экологического жуткого» – оно размывает границу между милисекундой и миллениумом: внутри четвертого чернобыльского реактора еще тысячелетиями будет 26 апреля 1986 года. Наконец, происходит размытие границы между нормой и мутацией. Маско приводит в пример симпатичное растение под названием Эрикамерия вонючая. В Лос Аламос такие кусты пристрастились к стронцию, путая его с кальцием, но употребление радиоактивного вещества с виду им вроде бы не вредит – Джефф Вандермеер прошел бы мимо такого растения, даже не взглянув. И в то же время оно несет в себе потенциал мутаций.

В индийском Бхопале катастрофа, которая произошла в 1984 году и наложила отпечаток на жизнь многих поколений, была не ядерной, а химической, но она тоже вынуждает летописцев обратиться к готическому лексикону Фрейда. В результате утечки метилизоцианата погибло в общей сложности около 18 тыс. человек, физически пострадало полмиллиона. Это была крупнейшая техногенная катастрофа в истории человечества и, казалось бы, за тридцать с лишним лет все силы должны быть брошены на ликвидацию ее последствий – в отличие от ядерного реактора, химзавод в перманентной закупорке не нуждается, и его можно очистить. В реальности около 300 тонн опасных отходов все еще находятся на территории завода, и, по утверждениям активистов, просачиваются в грунтовые воды. Возможно, с точки зрения геологического времени это и не такая глубокая рана, как радиация, но как отпечаток экологического жуткого она не менее страшная.

Постколониальные исследователи говорят о Бхопале в контексте готического ужаса, потому что урбанистическая готика как раз предполагает, что некое преступное или варварское прошлое продолжает нависать над вроде бы цивилизованным и прогрессивным настоящим. (Причем злая ирония заключается в том, что преступником и варваром в данном случае выступает современная технологически продвинутая химкомпания.) Под урбанистической готикой понимают не то, что в каком-то городе разворачивается готический сюжет, а то, что сам город, будучи перегружен трагическими ассоциациями и воспоминаниями, становится домом для привидений. Бодрийяр подарил для обозначения такой ситуации словечко «некроспектива», по аналогии с ретроспективой. Некроспектива – это мифологизация какого-то травмирующего исторического события путем постоянного к нему возвращения. Автор книги «Экологическая готика Бхопала» Прамод Найяр приводит примеры некроспективных сюжетов, которые легко отслеживаются в фантастике и не так-то легко – в жизни: это, например, поломка в лаборатории, космический корабль, принесший на землю инопланетную форму жизни – в общем, какое-то изначальное событие, к которому наследникам придется возвращаться вновь и вновь в поисках виноватых и отвалившейся подковы.

Когда говорят о классической готике, то один из ее признаков определяют как «страшное чувство наследования во времени и замкнутости в пространстве». И к сожалению, для теоретиков «бхопальской готики» это создает поводы для того, чтобы генерировать кучу академической чуши в духе: смотрите, жертвы Бхопала тоже задыхались и не могли выбраться, как клаустрофобные герои Эдгара По (это реальный аргумент из реальной публикации). Но концепция не готики в городе, а готики города, когда за счет преследующей его экологической трагедии целый город превращается в наваждение кажется важной. Одним из самых трагических признаков готического haunting является то, что у такого места нет будущего: оно существует в постоянных попытках уцепиться за настоящее, которое то и дело соскальзывает в прошлое. И в случае Бхопала не зря самым главным изображением трагедии стало фото под названием «Похороны неизвестного ребенка». Помимо этой знаменитой фотографии, которая была сделана непосредственно после катастрофы, ее автор, Рагху Рай, сделал менее известное, но не менее красноречивое фото. Он вернулся в Бхопал по просьбе «Гринписа» в 2000-х и сфотографировал помещенных в формалин младенцев, которые стали жертвами выкидышей у матерей, вдохнувших ядовитый газ в 1984 году. Местный патологоанатом, доктор Сапати, которому в ночь катастрофы пришлось сделать больше восьмисот вскрытий, сохранил младенцев по просьбе властей. И фотограф Рагху Рай запечатлел доктора в окружении этих сосудов у него в кабинете. Но это не самое страшное фото. Самое страшное – это те же герои, сфотографированные где-то на крыше.

Три сосуда с абортированными младенцами выставлены в ряд на парапете, а позади, внизу, открывается панорама города. В альтернативном мире это могли бы быть трое подростков, которые в обнимку фотографируются на фоне города. Но в действительности это город, у которого нет будущего, потому что вот оно, нерожденное и заспиртованное.

Напоследок расскажу совсем короткую историю о детях и невидимых токсинах, но даже более поразительную, чем предыдущие. В конце 90-х антрополог Элизабет Гийетт проводила в Мексике исследование того, как на малышей влияют пестициды. Она сравнивала две группы пятилетних детей народа Яки, которые по всем параметрам воспитывались одинаково, кроме единственного отличия – первая группа жила в низине, где выращивался урожай и использовались пестициды, а вторая – на холмах, где контакта с пестицидами не было. У детей из аграрных районов была хуже память, выносливость и координация движений, но это не особо шокирует. Что поражает, так это то, что Гийетт просила эти две группы детей нарисовать человечка, и дети с холмов рисовали нормальную классическую палку-палку огуречик, иногда даже с чертами лица, с волосами и так далее. Рисунки их ровесников из долины не похожи ни на что. Разве что на то, как очень слабый человек расписывал бы ручку. Там нет антропоморфных фигур. И это очень символично.

Пластик: зомби-изобилие, духи-каннибалы и сети-призраки

Экологическое жуткое – это не только привет из 80-х: оно генерируется прямо сейчас. В Гренландии в организме некоторых инуитов накапливается такое количество индустриальных химических веществ, что после смерти их тела предлагают считать токсическими отходами. Даже материнское молоко местных женщин может быть квалифицировано как яд. Большая часть вредных веществ в их случае – это компоненты, которые используются для производства пластмасс.

Непризнанный отец киберпанка Дэвид Банч придумал цикл «Модеран», где одноименный мир – это постгуманистическая версия земли, где всю планету залили пластиком, а люди киборгизировались. Это уже не звучит фантастично, потому что если бы люди задались целью, то всем пластиком, произведенным человечеством (а это более 8 миллиардов тонн) действительно можно было бы покрыть всю поверхность земли. Если же мы пойдем другим путем, и в мире запретят пластиковые контейнеры, то вывести пластик из тел, куда он уже попал, не получится: для производства условной шторки для ванной просто исходных полимеров недостаточно, их необходимо смешать с пластификаторами – это хитрые вещества, которые не встраиваются в полимерные цепи и могут относительно легко покидать готовую форму, попадая соответственно в еду, воду и в организм. Киборгизация, которую мы заслужили.

Как и ядерное жуткое, которое колеблется между противоположными полюсами – невидимое, но вызывающее видимые последствия, и так далее, – пластиковые компоненты тоже описываются взаимоисключающими словами: Ролан Барт говорил, что пластмасса одновременно мерзкая и гигиеничная. Социолог Том Фишер говорит, что полиэтиленовые пакеты одновременно эфемерные и назойливые, особенно если представить себе сотни таких пакетов, которые призрачно колышутся, запутавшись в деревьях. Ребенок может родиться с патологией из-за продуктов распада пластика, но при этом выживание такого ребенка в инкубаторе – заслуга полимерной промышленности. Пластик может даже маскировать свое искусственное происхождение: в океане можно выловить странные объекты, которые состоят из камней, песка и пластика, которые сплавились в единое целое – такие штуки впервые были обнаружены в 2006 году на Гавайях и получили название пластигломераты, и она считаются одним из возможных маркеров для того, чтобы официально признать антропоцен геологической эпохой, потому что – смотрите-ка, мы создали искусственный камень. (Если поблизости от вас в частном секторе люди сжигают пластиковые бутылки, то там тоже может сформироваться залегание пластигломератов.) Среди геологов есть мнение, что такие объекты станут будущими ископаемыми и просуществуют миллионы лет.

Исследовательница петрокапитализма Хэзер Дэвис называет молекулы пластика «живыми мертвецами», потому что, с одной стороны, они синтезированы из останков древних живых организмов, а с другой стороны, хоть сам пластик может распадаться на более мелкие части, большинство пластмасс не подвержено биодеградации и, грубо говоря, бессмертно. Она пишет, что это напоминает своеобразную алхимию, которая вместо того, чтобы разгадать код жизни, научилась превращать мертвую материю в мертвую и вечную материю, которая, в свою очередь, порождает новые смерти. В одном из гуманитарных сборников, посвященных антропоцену, мне встретилось хорошее выражение «зомби-изобилие», которое описывает наше отношение с пластиком.

Но если западные академики могут использовать хоррор-метафоры для красного словца, то среди традиционных племен порождения антропоцена всерьез воспринимаются как чудовища. Южноамериканские индейцы яномама считают, что белые люди происходят от злого брата демиурга Омамы, от которого произошли сами туземцы. Белые люди в процессе обмена приносят местным жителям опасные пластиковые предметы. Туземцы вдыхают пары пластика, вместе с которым к ним проникают злые духи-ксававари. Это духи-двойники белых людей, которые промышляют каннибализмом: они прогрызают грудь представителям народа яномама и прогрызают грудь неба, которое тоже является живым существом – вследствие этого, верят яномама, небо может упасть. Вот такое поэтическое, но отчасти правдивое видение экологической катастрофы.

Говоря о чудовищах эпохи антропоцена, нельзя не подивиться еще и тому факту, что плавающие в океане выброшенные рыболовные сети принято называть ghost nets, призрачными сетями – при том, что современные рыбацкие сети делаются из самого высококачественного и как следствие стойкого пластика. Они захватывают не только морских существ, но и другие пластиковые объекты, вследствие чего такая сеть, вместо того, чтоб быть замеченной и выловленной, падает на дно и превращается в ископаемое. Геологи предсказывают, что со временем эти пластиковые призраки вроде вездесущих бутылок окончательно утратят свою эфемерность и прозрачность: в земле они будут темнеть и становиться заметнее. Подобные штуки неформально называют техноископаемыми. Даже пластифицированная синтетическая бумага из разряда той, на которой печатают некоторые глянцевые журналы, может превратиться в окаменелость, но при этом то, что на ней было напечатано, не сохранится.

Изменение ландшафта: геотравматика и некрополитика

В связи с тем, насколько заметный отпечаток мы накладываем на геологию земли, вспоминается мой любимый момент из комикса From Hell Алана Мура – вернее, из одной из сносок к нему. Алан Мур пишет: «Будучи в Лондоне, пойдите в центральный музей и взгляните на окаменелость, показывающую, как выглядит грунт под городом. Сквозь нее проходит темная полоса шириной в полдюйма – это результат огненного гнева Боудикки. По моему опыту, мужчина, разозлившись, может разве что оставить вмятину в двери холодильника». Насчет Боудикки это не шутка: действительно, слой пепла, найденного археологами, приписывают воинственной королеве, которая сожгла древний Лондон. Но насчет холодильника Мур скромничает, потому что нынешнее поколение людей имеет все шансы Боудикку превзойти. Геолог Ян Залашевич – один из тех, кто активно продвигает необходимость признания антропоцена новой эпохой, – предлагает вместо лондонского музея съездить в Аризону и заглянуть в Большой каньон. Одна миля его глубины – это 1,5 миллиарда лет геологических процессов. Человек разумный застал в таком случае только несколько верхних сантиметров, а люди индустриальной эпохи, то есть и мы в том числе – вообще меньше миллиметра. Но в действительности наши современники оставят на ландшафте Земли отпечаток, который превышает влияние природных процессов. На сегодняшний день люди перемещают в год около 45 гигатонн породы – это больше, чем все реки вместе взятые. Прошлогодний безумно красивый документальный фильм «Земля» Николауса Гейрхальтера, посвященный как раз таким изменениям, начинается со слов одного из рабочих: он говорит, «если в баре девушка спрашивает, чем я занимаюсь, то я честно отвечаю, что двигаю горы». Помимо слова «антропоцен», подобная деятельность породила новые виноватые словечки вроде «геотравматика» или «планетарная дисфория».

Это не значит, что раньше люди не меняли окружающую среду. По идее, планетарной травмой можно считать и активное загрязнение окружающей среды свинцом, который использовали еще девять тысячелетий назад. Ученые как-то извлекли образец льда в Альпах глубиной в 70 метров, и оказалось, что за последнее тысячелетие там есть подозрительно чистый от свинца промежуток. Он соответствует середине XIV века, когда в Европе бушевала чума. Всех косила Черная смерть, людям было не до того, чтобы менять кровлю на церквях и домах – а для этого в основном и использовали свинец – соответственно, плавильни закрылись и природа очистилась. Мы не знаем, как долго просуществует человечество, но мы знаем, какие следы оно оставит в геологических слоях: например, ваши любимые бумажные книги станут кормом для червей (в буквальном смысле), кирпичи разбухнут, как губки, и раскрошатся, сталь оставит после себя кроваво-красные пятна. Железо в железобетонных конструкциях и в электронике превратится в пирит, который еще называют «собачьим золотом» – такого недозолота в земле окажутся целые тонны. Мы этого, конечно, не застанем, но уже можем себе представить.

Лет 15 назад вышла компьютерная игра «Периметр» – она была довольно хайповая по меркам своего времени, и в ней как раз нужно было активно влиять на геологические процессы вымышленной вселенной. Несмотря на то, что она была очень визионерская и необычная, мне она не понравилась – вернее, не понравилась именно потому, что необычная. Дело в том, что она разворачивается скорее в геологическом времени, чем в человеческом: кампании по изменению ландшафтов занимают сотни лет, и соответственно, там трудно себя с кем-то или чем-то идентифицировать. И забавно, что в нынешней реальности радикальные изменения ландшафта уже вполне себе укладываются в рамки человеческой жизни. И иногда эти изменения неотличимы от природных катаклизмов.

В Индонезии, на острове Ява в 2006 году произошло печально известное извержение грязевого вулкана. Вернее, извержение продолжается до сих пор, хотя и в меньших масштабах. Грязью залило территорию в семь квадратных километров на высоту до одиннадцати метров. Двенадцать деревень остались необитаемыми. Сорок тысяч человек остались без дома. Ученые утверждают, что вулкан остановится через двадцать лет, но это не значит, что территорию можно будет снова заселить – это безжизненный ландшафт, который к тому же просядет под тоннами грязи в стометровую котловину. Вулкан мило называют Люси (по первым буквам слов «лумпур», грязь, и «Сидоарджо» – это округ, в котором находится вулкан). Но никто точно не знает, что провоцировало его извержение. Есть версия, что это было землетрясение, которое произошло за несколько дней до прорыва. Но доминирующая версия гласит, что виновата нефтяная компания, которая поблизости проводила бурение. На самом деле, у вулкана Люси есть еще одно прозвище, Куалат Лумпур. Это каламбур от названия столицы Малайзии, Куала-Лумпур, но переводится он как «проклятая грязь». «Куалат» – это проклятие, которое человек навлекает на себя неподобающим поведением. И в 2006 году сотни магов со всего острова Ява проводили ритуал, который безуспешно пытался остановить извержение и снять проклятие. Может, местные и не говорят это вслух, но у них вряд ли есть сомнения по поводу того, чьи действия спровоцировали «грязевое проклятие» – нефтяники потревожили дух земли, дремлющий в глубине!

Есть еще одна сверхъестественная версия катастрофы: некоторые яванцы верят, что вулкан – это месть профсоюзной активистки, убитой в 90-х. Девушка по имени Марсина работала на часовом заводе и вела с правительством переговоры от имени протестующих. Они всего лишь боролись за нормированный рабочий день и минимальную зарплату. Но после одной забастовки Марсину выкрали и убили – предположительно с согласия властей Индонезии. Так вот, одна из двадцати пяти фабрик, которые были уничтожены грязью – это та самая фабрика по производству часов, где работала Марсина. Местные добавляют, что вследствие ее загробной мести нынешний владелец фабрики сошел с ума. Идея духа, который восстает из грязи, укоренилась даже в массовой культуре – в 2012 году появился малобюджетный эротический хоррор под названием «Восставшая из грязи», в котором торговцы органами расчленяют прекрасную стриптизершу и выбрасывают ее тело в вулканическую грязь Сидоарджо. Покойница возвращается в виде духа в саване с огромным сексуальным декольте и начинает по очереди убивать своих врагов. Первоначально он назывался «Призрак из грязи Lapindo»: Lapindo – это название той самой нефтяной компании, которую геологи и местные жители считают виновницей извержения. В то же время, верховный суд Индонезии ее оправдал, и в самой компании продолжают настаивать на том, что виной всему было землетрясение. Так вот, антрополог Нильс Бубандт, который написал прекрасную статью о последствиях извержения, говорит, что антропоцен ассоциируется с призрачностью, потому что мы больше не можем отличить естественные геологические происшествия от антропогенных. Они смешиваются в клубок почти сверхъестественной неопределенности.

Бубандт оперирует понятием «некрополитика», которое изначально обозначало то, как диктатуры, крупные корпорации и африканские наркогосударства убивают одних людей, чтобы сохранить высокий уровень жизни других. Ученый говорит, что в эпоху антропоцена некрополитика существует в таком же пространстве неопределенности, как мир духов – уже нельзя наверняка сказать, что привело к гибели двадцати людей и к тому, что сорок тысяч остались без крыши на головой (некоторые из них продолжают умирать, по словам их родственников, от горя, потому что их дом погребен под грязью). Многим людям в этом тяжелом положении остается лишь вера в магию – а местные верят, например, что можно заключить сделку с черным кабаном, который позволит вам принимать его форму и заниматься воровством. Но такие духи взамен требуют жертвоприношения – например, ребенка. И люди говорят, что когда в 2012 году вандалы разрушили местное кладбище, то это колдуны искали детские могилы. Но опять-таки, капиталистическая магия оказывается страшнее, чем даже у видавших виды некромантов. Когда инженеры пытались заткнуть жерло вулкана и высыпали в него сотни цементных шаров, в Индонезии ходили слухи, что правительство вместе с этими шарами сбросило в вулкан человеческие головы, чтобы умилостивить мстительных подземных духов.

Архитектура: техно-хонтинг и постчеловеческие катакомбы

Похороненные под грязью дома подводят нас к еще одному типу призрачных присутствий, которые оставит после себя человек – а именно, к заброшенной архитектуре. Уже сейчас, глядя на пустые дома или покинутые города, мы чувствуем холодок по коже – возможно, не от того, что нас пугает их прошлое, а потому, что в них мы видим наше будущее. Заброшенные дома существуют столько, сколько и дома в принципе, и на эту тему можно было бы вообще не распыляться в контексте антропоцена, если бы не одно «но». Если вы смотрите какой-то заброшко-porn типа сериала «Забытая инженерия», то видите там здания, которые прежде кишели людьми – например, заброшенная олимпийская деревня в Германии, построенная в 30-х или Чернобыльская АЭС. Это были людные и важные локации, которые сейчас пустуют. Но архитектор Лиам Янг, которого можно назвать, наверное, футурологом от архитектуры – он сделал множество проектов, посвященных городскому дизайну будущего, – говорит, что те локации, которые важны на сегодняшний день, самые важные локации современности, тоже совершенно безлюдны. Он имеет в виду дата-центры крупнейших технологических компаний: один дата-инженер Facebook может контролировать 25 тысяч серверов, так что такие пространства действительно выглядят необитаемыми – или, поскольку гудение серверов не прекращается ни на секунду, скорее свежепокинутыми, как уже упоминавшаяся сегодня «Мария-Целеста». Но Янг пишет, что в Кремниевой долине не люди покидают дома, а дома покинули людей, архитектура ушла вперед и живые люди ощущают себя в ней призраками.

С точки зрения глубокого времени, то есть геологического, архитектура как таковая не оставит большого следа. Несмотря на то, что сейчас по центральной Европе обнажаются так называемые «голодные камни» – маркеры, которые устанавливались по следам засухи и которые сейчас свидетельствуют о падении уровня воды в реках, – городам грозит не иссушение, а затопление в связи с повышением уровня мирового океана из-за глобального потепления. Затопленные города будут погружаться в слой грязи, которая защитит их от изнашивания, но рано или поздно конструкции все равно рухнут. Интересно, что те конструкции, которые изначально проложены под землей – трубы, железобетонные подпорки, линии метро и так далее, – имеют шансы на то, чтобы стать ископаемыми. То есть небоскребы будут разрушаться в труху, а вот канализации, шахты и катакомбы могут сохранить целостность.

Многие воспринимают современные дороги как некое бессмертное археологическое завещание – тот же Баллард писал, что люди будущего будут считать путепроводы и эстакады мерилом стандартов красоты нашей цивилизации, каким мы считаем египетские пирамиды, но на самом деле от этих конструкций мало что останется. В контексте антропоцена дороги обычно рассматриваются как агенты разрушения – они перерезают девственные джунгли Амазонии, способствуют дальнейшему уничтожению, – но в реальности они парадоксально могут оказаться убежищем для существ, обиженных человеком. На BBC вышел документальный фильм The Hidden Wilds of the Motorway, где биолог путешествует по кольцевой автомагистрали вокруг Лондона и объясняет, что к обочинам этой дороги жмутся растения и животные, по крайней мере, те, которые не боятся шума, потому что, в отличие от соседних полей, эта территория не обработана отравляющими химическими веществами. Звучит это, конечно, не очень фантастически – не так фантастически, как рассказ Чайны Мьевилля о том, как гигантские нефтяные вышки встали на ножки и стали выходить на берег и откладывать яйца, – но это возвращает нас к тому, что призрачную границу между природным и антропогенным влиянием, или позитивным и негативным влиянием, нащупать очень тяжело. Наши потомки никогда не смогут сказать наверняка, что провоцирует те пугающие явления, о которых я говорила в начале – то ли это природные процессы, то ли неутолимые призраки их предков продолжают бродить по земле, утаскивать целые города под землю или под воду, поджигать леса и осушать реки.