Радио Моргиана · Радио Моргиана ► 9. Антинатализм в хорроре («Наследственное», «Суспирия», «Февраль»)

Что такое антинатализм? Стартовый набор антинаталиста: блэк-метал, Маккарти и стендап

В двух словах, антинатализм – это философия, в которой размножение людей при любых обстоятельствах на любом отрезке истории – это плохо и аморально, а лучшей судьбой для любого человека было бы никогда не появляться на свет. Я говорю «при любых обстоятельствах и на любом отрезке истории», потому что даже если человек рожден в Золотом веке и чувствует себя субъективно счастливым, для антинаталистов это не преуменьшает трагедию его рождения, но на самом деле именно сейчас, в XXI веке, когда бытует мнение, что последствия антропоцена необратимы, антинатализм переживает практически мейнстримный подъем.

Насколько это популярная идея, можно судить по сабреддиту «антинатализм», на который подписано 50 тысяч человек, то есть это не безумно много, но достаточно для того, чтобы внутри этого сообщества появилось множество фракций. Вы можете встретить, например, музыкальный лейбл Extinctionist Records, который издает «антинаталистский блэк-метал», что, впрочем, неудивительно для жанра, но с другой стороны вы можете встретить канал «Antinatal ASMR». Естественно, у антинаталистского сообщества есть свои кумиры в культуре: например, Кормак Маккарти, вопреки тому, что у него двое детей, считается авторитетом, как и заведующий экзистенциальным хоррором Томас Лиготти, и целый ряд стендап-комиков.

Почему стендап-комики? Это те люди, которым в современной культуре позволено озвучивать противоречивые и непопулярные мнения, поэтому многие из них выходят на сцену и просто говорят: «люди, прекратите размножаться». Билл Бёрр: «хотите прекратить глобальное потепление – прекратите трахаться». У него есть целый монолог о том, как люди гордятся тем, что родили пятерых детей, каждый из которых в свою очередь сделает еще пятерых, и показывают семейные фото, Билл Бёрр говорит: я не узнаю никого на этом фото, здесь нет нового Эйнштейна, все что я вижу на этом фото – это природный катаклизм. Но Билл Бёрр, который сам гордый отец, считается позером, а вот Рики «человечество – это чума» Жерве напротив, очень уважаем. Но самый авторитетный стендапер среди антинаталистов – это, конечно, Дуглас Стенхоуп. У Стенхоупа есть гениальный монолог, в котором он просит людей представить, что они исчезли с земли и материализовались на другой планете, не помня ничего о своей предыдущей жизни.

И вот люди постепенно понимают, что не нужно трогать то, что плохо пахнет, или что зелень полезна для здоровья, но в основном ничего не понимают и происходящее для них кажется полным абсурдом. Панчлайн: «и тогда эти люди думают: а давайте-ка устроим такой же пранк для других, еще не родившихся людей!» Но самое главное – Стенхоуп не просто мелет языком, а подает пример: он сделал вазэктомию, чтобы внести (вернее, не внести) свой вклад в перенаселение Земли. Правда, за исключением единиц таких открытых антинаталистов, среди публичных людей маловато тех, кого сообщество может считать своими союзниками. Но это не помешало появлению своеобразной, что ли, антинаталистской оптики, когда книги, фильмы, сериалы рассматриваются с позиции того, как в них отражена трагедия человека, который был вброшен в этот мир без своего на то согласия.

Мизантропическое кино и фильмы с героями-антинаталистами

У меня сложилась некая типология фильмов, которые так или иначе симпатичны антинаталистам или хорошо иллюстрируют их точку зрения. Это могут быть просто мизантропические фильмы или фильмы о бессмысленном существовании: чаще всего в разнообразных антинаталистских пабликах при вопросе «че посмотреть?» всплывает «Женщина в песках» Хироси Тэсигахары.

Ну и немудрено: жители деревни, которые под видом гостеприимства спускают главного героя в дом под песчаной дюной, а потом забирают лестницу, кому-то вполне могут показаться родителями или творцами, обрекшими человека на жизнь, которой он не просил. Со временем человек не только смиряется с такой участью, но и готов обрушить ее на новых людей – своих собственных детей, которых он делает в этой песчаной тюрьме. Есть еще фильмы, в которых кто-то озвучивает антинаталистские взгляды: чтобы не поминать многострадальный первый сезон «Настоящего детектива», можем сюда отнести «Первую реформатскую церковь» Пола Шредера, где знакомство с антинаталистом, который отговаривает беременную жену рожать, приводит к духовному кризису героя Итана Хоука.

Отдельной строкой, наверное, стоит упомянуть фильмы со злодеями-антинаталистами: например, в первом «Кингсмане» суперзлодей Ричмонд Валентайн хочет при помощи смертоносных нейроволн уничтожить большинство людей и таким образом предотвратить глобальное потепление. Нельзя не упомянуть документальные фильмы о людях, о которых мы обычно говорим «лучше бы он не родился» – убийцах-психопатах, педофилах и так далее, – а антинаталисты, как правило, добавляют: он не выбирал, каким ему родиться. То же самое можно сказать не о чудовищах, а о людях, которые считают свои болезни или проблемы несовместимыми с жизнью: часто сообщество антинаталистов ссылается на документалку Даны Перри «Прерванный мальчик» о ее сыне, которому в 5 лет поставили диагноз «депрессия», и который покончил с собой в 15 лет.

Слэшеры и постапокалипсисы как повод для дискуссий о «даре жизни»

Возвращаясь к художественному кино: еще один сорт фильмов, который можно назвать антинаталистскими – это слэшеры и разный torture porn. В слэшере герой может подвергнуться невообразимым пыткам и унижениям, но должен быть вроде как благодарен судьбе, если выживет – как общество ждет, что человек будет радоваться «дару жизни», какие бы подлянки она ему не подсовывала. Один из главных слэшеров в контексте антинатализма – «Райское озеро», в котором банда подростков пытает приезжую пару, а родители подростков их покрывают. Люди, подарившие своим детям сомнительное существование в загнивающей провинции и защищающие свое генетическое продолжение, умножают страдания не только для самих детей, но и для мимо проходивших людей. Нельзя не упомянуть и постапокалиптические фильмы, в которых герои продолжают заводить детей, будучи не способны позаботиться даже о существующих – понятно, что антинаталисты считают фильмы вроде «Тихого места» пролайферской пропагандой, но в то же время такое кино можно рассматривать как гиперболизированную, абсурдную сатиру на реальность, в которой наше поколение официально беднее и финансово нестабильнее поколения наших родителей: один из расхожих шаблонов для антинаталистских мемов – сцена из «Птичьего короба», в которой героиня Сандры Буллок с завязанными глазами плывет к водопаду вместе с двумя детьми.

Какие фильмы точно нельзя назвать пролайферской пропагандой, так это культовые британские постапокалипсисы «Военная игра» и «Нити», которые для двух поколений – 60-х и 80-х стали одними из самых шокирующих вещей, которые они увидели по ТВ. В «Военной игре» показывают мальчиков, выживших после ядерных ударов, и каждый из них говорит «Я не хочу быть ничем», I don’t one to be nothing, имея в виду, что они не хотят умирать. Если бы они были старше, то наверняка сказали бы по-другому: я хотел бы быть ничем, я хотел бы вообще не появляться на свет. Ну и отдельной строкой можно вынести фильмы, снятые антинаталистами, хотя как правило это просто расширенные версии их видеоблогов, как например, безумный 40-минутный фильм-перформанс Аманды Сукеник, «Эфилист», где эфилизм – более радикальная версия антинатализма, в которой трагической ошибкой считается не только человеческая жизнь, но и жизнь любого животного, способного чувствовать боль. Если я скажу, что момент, в котором Аманда предстает в образе свиньи а-ля школьный спектакль, но при этом окровавленной, и в очках, – это не самый яркий момент постановки, то вы более-менее получите о ней представление.

Так себе романтика: метафоры навязанной жизни от «Пассажиров» до Буттгерайта

Наконец, есть фильмы, в которых можно прочесть конкретные антинаталистские метафоры. Причем тут уже не важен ни жанр, ни позиция режиссеров. Например, «Пассажиры» с Дженнифер Лоуренс и Крисом Праттом позиционировался как романтический фильм о любви в космосе, но многих людей он ненамеренно напугал. Дело в том, что по сюжету Крис Пратт поступает как настоящая крыса: выйдя раньше времени из гибернации во время космического путешествия, он помаялся-помаялся, а потом взял и разбудил себе для компании незнакомку в лице Дженнифер Лоуренс, и это означает, что теперь они будут жить вместе (возможно, долго и счастливо), но совершенно точно умрут вдвоем на этом корабле, потому что до конца полета остается еще 90 лет, а человечество, колонизировавшее далекие планеты, не научилось продлевать человеческий срок годности. О том, что «Пассажиры» – жуткий по содержанию фильм, было сказано многократно, и именно он вдохновил блогера Pop Culture Detective на исчерпывающее видеоэссе «Похищение как ухаживание». Но в то же время этот фильм – почти повторение скетча Дугласа Стенхоупа о людях, очнувшихся на незнакомой планете, которые решают подшутить над своими будущими детьми.

Герой Пратта стал жертвой нежеланного пробуждения к жизни, которой он не просил. Недолго думая, он решает подвергнуть такой же судьбе ни в чем не повинного другого человека, просто потому что ему одиноко – хотя на корабле есть андроид-бармен, который технически может подать герою стакан воды, когда тот состарится. Естественно, разбуженная героиня, осознавшая, что остаток своей жизни она проведет с незнакомым мужчиной на космическом корабле, называет его убийцей. Но поскольку это романтический фильм, впоследствии она одумается и начнет ценить дар своей новой жизни.

Если вам ближе романтика иного сорта, то весьма прозрачные антинаталистские сентименты можно обнаружить в фильмах Йорга Буттгерайта, включая знаменитый «Некромантик». «В некрофилии отсутствует потенциал для размножения, – гласит эссе на портале Soiled Cinema, – поэтому она поэтически привлекает режиссера, который испытывает отвращение к своей семье и принадлежит к суицидальной нации, где антинатализм, по-видимому, исчезнет только вместе с последним немцем».

Другой киновед пишет, что в фильме Буттгерайта «Король смерти» «разлагающийся труп взрослого человека заранее скрыт в нерожденном ребенке, потому что для немца в любой жизни подразумевается смерть». Но на самом деле, здесь можно перешагнуть через вечное национальное прочтение. Любой человек, не только немец, несет в себе комплекс травм, полученных в наследство от предыдущих поколений. Национальное прочтение вторично и для еще одного фильма, который мы можем назвать антинаталистским – «Экстаза» Гаспара Ноэ.

Пляшущие марионетки в «Экстазе». Дэвид Бенатар. «Загнанных лошадей пристреливают…»

Да, после пролога он начинается словами «представляем французский фильм и гордимся этим», но панчи про французский флаг быстро занимают место там же, где висит и сам французский флаг – на фоне.

При обсуждениях «Экстаза» я часто слышала, как люди говорят, что им безразличны те унижения и насилие, которому подвергаются танцоры в фильме, но при этом они жалели Тито – сына одного из девушек. Его мать в начале фильма намекает, что это была незапланированная беременность, которая сломала ей карьеру. Но мы-то с вами понимаем, что если кто-то и не способен был контролировать эту ситуацию, то это сам ребенок, который не имеет выбора – появляться на свет или нет, его просто туда выталкивают. И мне кажется, что это отзеркаливается в фильме: ребенок, очевидно, не просил оказаться на репетиции в закрытой, удаленной от цивилизации школе среди взрослых танцоров. У него не было выбора, провести время с милыми ребятами, которые учат его танцевать, или с распоясавшимися чудовищами, в которых они превратились, нечаянно хапнув кислоты. Даже когда все очевидно катится в ад, героиня Софии Бутеллы Сельва успокаивает его и говорит, мол, это сюрприз, просто потерпи; она несет что-то несвязное про шарики и праздник. Это тот оптимистичный взгляд на жизнь, которого от нас требуют в самые темные времена – наслаждайся, сейчас все ужасно, но вообще жизнь прекрасна!

С точки зрения антинатализма, это так не работает. Это не работает даже для людей, которые считают себя счастливыми или живут, окружив себя постоянными удовольствиями. Философ Дэвид Бенатар представил знаменитую схему асимметрии между болью и удовольствием. Согласно ей, в жизни человека, который существует, могут быть удовольствия (что хорошо) и может быть боль (что плохо). То есть мы имеем плюс (наличие удовольствия) и минус (наличие боли). Я существую, я испытываю умеренное удовольствие от чтения книги Бенатара об антинатализме, и это хорошо. Но я существую, и я испытываю боль пониже спины и пожар от книги Бенатара о том, как дискриминируют мужчин – это плохо. Как-то так. Но если человек не родился и не существует, то удовольствия для него тоже нет (что не плохо, потому что человека тоже нет), но и боли тоже нет (что хорошо). То есть мы имеем плюс/минус (отсутствие удовольствия) и плюс (отсутствие боли).

Почему отсутствие удовольствия для несуществующего человека это плюс-минус, а не минус, я для себя объясняю так (потому что я не философ): если на свет не появился человек, который умрет в страшных мучениях в концлагере, то это плюс. Я не имею в виду, что его мать сделала аборт: такого человека вообще не было даже в планах, его не существовало концептуально. Я рада за такого человека, потому что он избегает страданий. Но допустим, что на свет не появился человек, который заработает миллиард, будет жить ни в чем себе не отказывая и умрет как сам того пожелает – один мой знакомый говорил, что хочет умереть как у Нила Геймана в «Сэндмене» один сибарит там развлекается в постели с двумя девственницами, и во время оргазма его давит гигантский слон. То, что такой человек не родился, не наслаждался жизнью – это не хорошо и не плохо. Мне не грустно и не радостно от того, что нет такого человека – мне все равно.

В фильме «Экстаз» ставится под сомнение необходимость наслаждаться жизнью, воспринимать ее как праздник и подавлять экзистенциальный ужас. Фильм начинается с заставки со словами «Бытие – это преходящая иллюзия», и заканчивается заставкой со словами «Смерть – это экстраординарный опыт». И Гаспар Ноэ в интервью тоже весь такой death-позитивный, мол, он действительно верит в эти максимы. Но мы же понимаем, что он провокатор в своих фильмах и вне их. Ну и то, что смерть – это экстраординарный экспириенс, не делает этот экспириенс положительным. Когда мать мальчика Тито видит, что все окружающие под кислотой, она вталкивает его в электрощитовую комнату (чтобы защитить!) и закрывает там, умоляя не трогать щит. Он истерически орет, но через какое-то время свет в помещениях гаснет, и Тито перестает отвечать. Его мать, конечно же, кричит, что убила своего ребенка, но с точки зрения антинатализма она обеспечила ему смерть (неважно какую и при каких обстоятельствах) не тогда, когда втолкнула в электрощитовую, а тогда, когда втолкнула в жизнь.

Она, возможно, думала, что подарит ему уникальный шанс. Что он станет танцором или политиком, но… Наверное, так же думала и девушка, подмешавшая кислоту в сангрию: она рассчитывала, что подарит всем уникальный шанс и коллективную психотерапию, но все закончилось коллективным бэд-трипом и несколькими смертями: действительно уникальный опыт, уникально плохой. Если репетиция, которая составляет фильм – это маленькая жизнь, то удовольствий в ней не так много. Условно-главная героиня Сельва, которую уже накрыло, прибегает через длинный коридор в комнату-тупик и замирает перед фотообоями с каким-то лесом. Какое-то время она очевидно наслаждается, переживает какое-то откровение, но потом запутывается руками в колготках и впадает в панику. Вот и весь праздник.

Любопытно, что в другом фильме о танцах, «Загнанных лошадей пристреливают, не так ли?», тоже есть культовый диалог о беременности между участницами танцевального марафона, где люди танцуют буквально пока не падают с ног. Одна девушка беременна, и вторая цинично ее подкалывает, мол, какой смысл заводить ребенка, если не можешь ничего ему дать? Why bring another sucker into this mess? – спрашивает она.

А в романе Хораса Маккоя, по которому снят фильм, Глория вообще говорит своему партнеру, что ему лучше было бы не появляться на свет – не во время ссоры, а так, как будто это ее давнее и окончательное убеждение насчет всех людей. Мне очень понравилось сравнение одного критика «Загнанных лошадей» с «Маской красной смерти» Эдгара По, где танцы и тусняк – это просто фасад, прикрывающий ужас и декаданс. Танец без удовольствия – это аналогия той кутерьмы, куда героиня не хочет вталкивать еще одного человека. А в конце фильма «Экстаз» люди бьются в конвульсиях на полу и уже не понятно, кто из них танцует, а у кого предсмертные судороги, но это не так уж и важно, we’re in this mess together.

Кстати, когда я готовила этот подкаст, то сначала не собиралась пересматривать «Экстаз», просто зашла на сайт doesthedogdie, где постят «эмоциональные спойлеры», то есть предупреждения о том, что в фильме кому-то вырывают зубы или есть стробоскоп, так что чувствительные люди смогут избежать неприятных моментов. Я просто хотела вспомнить, какие самые страшные и кринжовые сцены были у Ноэ. В результате фильм я все-таки пересмотрела, но перед этим выпала в осадок, когда дошла до таких trigger warnings на сайте: «есть ли в фильме сцена, где кто-то пердит или плюет?» Ответ: Да, есть. И «раскрывается ли в фильме, что Санты не существует?» Ответ: Нет. Так что могу вас обрадовать, смотрите Гаспара Ноэ с ребенком без колебаний, режиссер не выдаст, что Санты не существует, ваш малыш не разочаруется в чуде.

Конец **аного мира в «Меланхолии». Антинатализм и биоцентризм

Шутки шутками, но у Гаспара Ноэ есть серьезный конкурент, который тоже регулярно через свои фильмы высказывается о натализме. В книге «Ларс фон Триер и философия» есть глава под заголовком «Будет ли конец человечества чем-то плохим?», посвященная фильму «Меланхолия». По сюжету, как помните, к Земле приближается планета Меланхолия, угрожая уничтожить все живое. И в статье о фильме философ Ганс Педерсен пытается прийти к выводу: может ли уничтожение человечества быть объективно плохим событием? С нашей человеческой точки зрения, уничтожение – это ужасно, но если подняться над антропоцентризмом, то хорошо это или плохо? Фон Триер в своих интервью прямо озвучивал антинаталистские сентименты: мол, если бы бог продумал бытие как следует, ему стоило бы дать человеку право выбирать, рождаться или нет. Он говорит: «Думаю, что у человека должно быть право голоса: ты точно этого (то есть своего рождения) хочешь?» И когда Триера спрашивают, что выбрал бы он, он говорит, что если бы можно было вернуться и отменить свое рождение, не принеся никому вреда, то он бы так и поступил – но у него есть дети, поэтому он не может сказать однозначно «я хотел бы не родиться». Спойлер: у Триера четверо детей.

Один из аргументов против антинатализма – это как раз указание на то, что человек способен влиять на другие жизни – например, жизни своих детей – и делать их лучше. Но в «Меланхолии» глобальный катаклизм уничтожает все человечество, и перед этим героиня Кирстен Данст говорит своей сестре, что люди одиноки во вселенной, в космосе никто не услышит твой крик. Подразумевается, что это хорошо – никто не заметит, а значит и не будет сожалеть об исчезнувшем человечестве. Для того, чтобы взглянуть на эту проблему не с точки зрения человека или разумного инопланетянина, скорбящего по человечеству, Педерсен прибегает к идеям экологической философии.

Экологическая философия говорит нам, что концепция «что такое хорошо и что такое плохо» вполне может существовать за пределами разума или способности чувствовать боль. Это называется биоцентризм: для любого представителя биосферы, будь то человек разумный, лишайник или вирус, «хорошо» – это когда он полностью достигает своего биологического потенциала. Для баобаба хорошо, когда он вырос 30 метров в охвате (наверное). Для баобаба плохо, если он сгорел в тропическом пожаре. Для человечества плохо, если оно не достигло своего полного биологического потенциала, что бы это ни значило, например, смотрело вайны в TikTok целыми днями и вымерло от скуки. Но плохо ли это для экосистемы в целом? Биоцентристы, которые придерживаются гипотезы Геи, то есть идеи о том, что вся земля – единый организм, могут ответить, что нет, уничтожение человечества – это не трагедия, потому что люди – только малая часть биосферы. Гипотеза Геи предполагает, что представители биосферы, будь то водоросль или Ларс фон Триер, борются с энтропией. В мертвом мире энтропия растет, а в мире, где есть жизнь, происходит круговорот энергии, то есть энтропия подавляется. Неважно, кто вносит в это свой вклад, водоросль или Ларс фон Триер, так что невозможно считать конец человечества трагедией, если остальные виды остались живы. Ну, или если все-таки считать, то не большей трагедией, чем вымирание любого другого вида.

Если сегодня все поддадутся меланхолии, станут антинаталистами и через сто лет людей на земле не останется, то мы не можем сказать, что это будет плохо или хорошо с точки зрения биоцентризма. Даже если человек способствует вымиранию других видов, мы не можем сказать, что уничтожение самого человечества – это хорошо, потому что человек – такая же часть огромного суперорганизма, как маврикийский дронт. Но и сказать, что это плохое событие, тоже нельзя, потому что, как и дронт, человек лишь часть целого. Это нейтральное событие.

«Наследственное»: эгоизм матерей и концепция wrongful life (Шона Шиффрин)

Но это все была присказка о фильмах, где антинатализм эксплицитный. То есть, их авторы могли ничего подобного в сценарий не закладывать, но то, что для их героев было бы лучше не существовать, чем пережить то, что они переживают, напрашивается само собой. Но я хотела бы вспомнить фильмы более жанровые, более развлекательные, в которых антинатализм – имплицитный, не выраженный, не проговариваемый вслух.

«Наследственное» начинается с того, что семья Грэмов едет на похороны бабушки. Героиня Тони Коллетт произносит сбивчивую речь о том, что ее покойная мать была сложным человеком, и что именно от нее ей передалась наследственная упертость. Но в течение фильма мы узнаем, что в семье Грэмов через кровные узы передаются не только гены, но и определенные оккультные обязательства. Бабуля Грэм была жрицей ковена, которая при помощи ритуала стала невестой демона Паимона и обещала отдать в его распоряжение тело своего наследника мужского пола. У нее родился сын, но она своим мумбо-юмбо довела его до самоубийства: в прощальной записке он написал, что мать пыталась «подсадить в него другого человека». Тогда бабуле приходится переключиться на свою дочь и ее детей. Сначала она, видимо, хочет вселить Паимона в тело внучки Чарли, своей любимицы, но после смерти бабули другие члены ковена добиваются того, чтобы он получил мужской сосуд, как и было обещано. Новым вместилищем Паимона становится 16-летний Питер. И с Питером связан один важный диалог, который всегда вспоминают, когда фильм «Наследственное» обсуждается на более серьезной ноте. В школе класс Питера проходит трагедию Софокла «Трахинянки». В этой трагедии Геракл погибает, когда надевает одежду, пропитанную кровью кентавра Несса, которого он же сам ранее и убил.

Умирая, Геракл понимает, что так сбылось древнее пророчество, когда-то озвученное его отцом Зевсом: что Геракла убьет не живой, а мертвый противник. Учитель Питера спрашивает, делает ли наличие пророчества историю Геракла более или менее трагичной. Питер тупит, но его одноклассница отвечает, что предопределенность делает легенду более трагичной, потому что если у героев нет выбора – значит, они просто марионетки, предоставленные высшей воле, а отсутствие свободной воли – это трагедия. С точки зрения Энни Грэм оба варианта одинаково трагичны. Если у нее не было шансов спасти свою семью, значит их судьба была предопределена – и это жутко. Но если у нее был такой шанс, то это значит, что всеми своими действиями она приближала трагедию: сначала возобновила контакт с матерью, которую сама называла манипуляторшей, потом фактически отдала ей на воспитание внучку, потом заставила Чарли поехать с Питером на вечеринку, куда ни сама Чарли не хотела ехать, ни Питер ее не хотел брать, и откуда брат с сестрой, как вы помните, вернулись в неполном составе. Сам фильм «Наследственное» намекает, что все происходящее в нем было предопределено кознями Паимона и его фанатиков. Но мы допустим, что рождения детей это не касалось и решение родить их Энни принимала сама, потому что если принцы ада начнут вмешиваться в сексуальную жизнь психиатров и художниц, то так и до мышей измельчают.

Вообще я замечала в чужих отзывах немало антипатии к героине Тони Коллетт, несмотря на то, что есть все основания ей сопереживать. И часто эта антипатия была артикулирована так: «Энни всегда знала, что ее мать чудовище/могущественная ведьма, но ничего не сделала». Мол, ее оккультные книги, символика ее культа, да тот факт, что ее мать-старуха кормит внучку грудью – все было на виду, но Энни предпочитала закрывать на это глаза и тем самым подставила под удар своих детей. Если это так, то Энни, как и ее мать Ли, оказывается примером эгоистичного материнства. В чем эгоизм бабули Грэм как матери Энни? Она родила детей, чтобы принести их в жертву, а самой обрести какие-то материальные или загробные блага. Когда мы слышим, что женщина родила ребенка «для себя», то думаем, что это эгоистично по отношению к ребенку, потому что нужно не себе игрушкой обзаводиться, а давать ему хорошую жизнь. Но с точки зрения антинаталистов это вдвойне эгоистично, потому что мать, которая рожает ребенка для того, чтобы дать ему «хорошую жизнь», по крайней мере признает его субъектность, хотя жизнь такого человека и может впоследствии оказаться ужасной. А эгоистичная мать причиняет ребенку «ущерб рождением», как в подзаголовке книги Бенатара, the harm of coming into existence, и делает это из корыстных побуждений.

У Энни Грэм нет корыстных побуждений, ее эгоизм ближе к безрассудству – она вскользь признается, что все-таки нуждалась в одобрении матери, даже когда боялась ее, и может именно для матери и родила младшую дочь. Судьбе обоих детей Энни при этом не позавидуешь: одну обезглавили, второму придется совмещать титул принца ада с учебой в коллежде, оба они на это не подписывались, но их на это подписали предки. Философ Шона Шиффрин написала довольно известный текст, отчасти защищающий моральное право детей судиться с родителями за то, что те их родили. В ее статье речь идет о так называемых wrongful life suits – «исках о неправомерном причинении жизни», когда от имени ребенка с, например, тяжелым генетическим заболеванием подается иск против матери, решившей его родить. Сравнение вполне реальных проблем детей, которых обрекли на наследственную болезнь, с вымышленными детьми, которых обрекли быть сосудами сатаны, прозвучит цинично, но с точки зрения философии права, которой оперирует Шона Шиффрин, у Чарли и Питера было моральное право на небытие, право не рождаться, которое было нарушено, если в семье знали, что дети будут жертвами культа.

Бабуля Грэм оперирует другими моральными категориями, и в ее координатах, возможно, она сделала своим детям и внукам большой подарок. Перед смертью она оставляет дочери записку, в которой сказано следующее: «Пожалуйста, не ненавидь меня и не отчаивайся из-за своих потерь. В конце ты увидишь, что они того стоили. Наши жертвы померкнут перед нашими наградами. С любовью, мама». Поскольку Энни находит записку в начале фильма, то кажется, что мать просит ее не отчаиваться из-за своей смерти, но впоследствии, конечно, выясняется, что бабка просила ее смиренно принять дочь без головы, сгоревшего мужа и так далее. Обещание того, что жертвы померкнут перед вознаграждением, смехотворно, потому что к концу фильма все мертвы и вознаграждение, или по Бенатару – удовольствие, не компенсирует пережитый ад, потому что те, кто могут претендовать на компенсацию, обезглавлены. Но даже если бы они были живы, и даже если бы вознаграждение действительно было огромным, оно не перечеркнуло бы факт нанесения изначального ущерба. Как это работает? Все та же Шона Шиффрин предлагает два примера того, как людям причинили ущерб их благодетели.

В первом примере спасатель вытаскивает из реки тонущую девочку и при этом нечаянно ломает ей руку. Она получила ущерб, но осталась жива. Во втором примере богатый спонсор пролетает на самолете над отдаленным островом и сбрасывает на него золотые слитки. Одним слитком покалечило местного жителя. С одной стороны, у него беда, но с другой – у него теперь есть $5 миллионов. Мы не можем осуждать спасателя за то, что он сломал девочке руку, потому что он причинил ущерб ради того, чтобы предотвратить еще больший ущерб – утопление. (Да и вообще, в сломанной руке, вероятнее всего, виновато течение, а не его неуклюжесть.) Но человек, который бросался в людей золотыми кирпичами, нам справедливо кажется моральным уродом. В то время как причинение вреда ради предотвращения еще большего вреда морально оправданно, нельзя оправдать причинение вреда человеку тем, что этот человек получит вознаграждение, о котором он не просил. Поэтому такими криповыми выглядят истории о супергероях, где «супергеройская прививка» им делается насильно – вспомните Росомаху, которого похищают и насильно вживляют ему в кости адамантий – вряд ли это была приятная процедура.

Шона Шиффрин проводит тоже слегка супергеройскую параллель: в то время как сломать другому человеку руку ради спасения из реки – это нормально, то сломать руку человеку, который находится без сознания, ради того чтобы наградить его феноменальной памятью, +20 к IQ или способностью пить алкоголь и не пьянеть – это аморально. Перебить целое семейство ради того, чтобы оказать им сомнительную честь стать слугами древнего демона – это аморально. Да и изначально привести в мир людей, которых ждет сначала ужас, террор, мучения, а потом – золотой дождь от Паимона (и то не факт) – это, возможно, было бы наказуемо в мире, где одержимость демонами фигурировала бы в уголовном кодексе. И правильно наказуемо.

Матери скорби и Кали Ма в «Суспирии». Навязчивое желание продолжаться в детях

Вообще забавно, что в один год вышли два больших и важных фильма ужасов об эгоистичном материнстве и колдовстве. Если помните, во время посещения группы поддержки Энни Грэм из фильма «Наследственное» говорит о том, что уберегла старшего сына от бабки, но отдала ей дочь, и употребляет выражение «она мгновенно вонзила в нее свои крюки». И это замечательно напоминает сцену из второго фильма, который я имею в виду – «Суспирии» Луки Гуаданьино, где ведьмы в буквальном смысле всаживают крючья в девушек, которые доверились им как дочери.

«Суспирия» 2018 года на первый взгляд имеет мало общего с нашей темой (хотя фильм Ардженто – еще меньше). Три матери, которые находятся в центре их лора, это не чьи-то биологические матери, а три могущественные ведьмы. Но на самом деле легенда о матерях скорби, или богородицах скорби, тесно связана с репродукцией. Она происходит из сборника Томаса де Квинси, где одна виньетка озаглавлена «Левана и богородицы скорби». Де Квинси объясняет: «Левана — это римская богиня, бравшая опеку над младенцем в самые первые минуты жизни и облекавшая его величием, свойственным смертному». Но эта благосклонная покровительница Левана неразлучна с существами, которые приносят в жизнь человека горести: матерью вздохов, матерью тьмы и матерью слез. Де Квинси пишет, что Mater Lacrimarum, мать слез, старшая из троих и носит титул Мадонны, и именно она приносит горе, когда умирают невинные младенцы. Мать вздохов, Mater Suspiriorum, отбирает надежду и вздыхает вместе с отчаявшимися людьми – пожизненно заключенными, рабами, изгнанниками. Третья мать, Mater Tenebrarum, сводит с ума и доводит до самоубийства.

Де Квинси пишет, что в детстве к нему явились матери скорби и сделали своим любимцем, отчего он обречен всю жизнь страдать, но взамен страдания получит какие-то трансцендентные вознаграждения, почти как герои «Наследственного», или как героини «Мучениц»: «он прочтет древнейшие истины – истины печальные, величественные, устрашающие», то есть за жизнь, полную страданий, он получит какой-то фантомный метафизический презент. Человек, взявший на себя ответственность, чтобы дать жизнь другому человеку, должен понимать, что он вверяет ребенка не только грациям, музам или ангелам, но в первую очередь – богородицам скорби.

Героиня Сюзи Бэннон в «Суспирии» Гуаданьино родом из США. Она покинула общину протестантов, где росла в большой семье, но из этой семьи нам показывают в основном ее мать – строгую и жестокую по отношению к Сюзи женщину. Девушка поступает в школу хореографии и находит в лице руководительницы танцевальной труппы мадам Бланк материнскую фигуру, которая ее ценит и восхищается ею. Но педагоги школы тайно являются ведьминским ковеном, а реальной силой в нем оказывается Хелена Маркос, которая называет себя одной из трех легендарных матерей. Ученицы в школе – просто марионетки ведьм, которые используются в ритуалах. Иногда их убивают, чтобы продлить жизнь матери Маркос. По-видимому, сами ученицы воспринимают свое поступление в школу как перерождение – о них заботятся, предоставляя бесплатное жилье (на этом делается акцент – какая мать берет арендную плату со своего ребенка?), их учат и контролируют. Хелена Маркос представлена как обрюзгшее, очень древнее создание, но в то же время силуэтом она напоминает палеолитическую Венеру. Ее огромная школа – как будто продолжение ее тела, и когда она подслушивает одну из репетиций, спрятавшись в подполье, то сквозь пол прощупывает силу (или энергию) Сюзи, как если бы беременная мать трогала свой живот.

Но она не заботится о Сюзи как о дочери, Сюзи для нее – лишь сосуд, то есть Маркос – еще одна эгоистичная мать, которая просто хочет продолжиться в своем ребенке, жить вечно через свое потомство. Эта сцена происходит, когда труппа ставит новый танец, посвященный перерождению. Героиня Тильды Суинтон мадам Бланк говорит, что перерождения нас влекут и настигают, как бы мы ни старались их избежать. При этом непонятно, что делает мать Маркос со своей властью, которую ей в очередной раз вверяют путем демократического ведьминского голосования. Согласно лору фильмов Ардженто, три матери способны влиять на происходящее в мире, но в фильме Гуаданьино мы видим только то, как они управляют внутри своей школы, плюс теми людьми, которые пытаются выяснить, что в этой школе происходит. Никаких геополитических интриг они не плетут. По-видимому, власть матери Маркос только в том и заключается, чтобы уничтожать талантливых танцовщиц и подпитывать свою власть, то есть она замкнута сама на себе. Мы даже не можем связать ведьм с терактами, потому что они смеются над тем, какая дура одна их беглянка, связанная с Фракцией красной армии, потому что подалась взрывать какие-то там магазины. Маркос – это патологическая жизнь, которая жаждет продолжаться и приносит в жертву тех, через кого она продолжается или кто мешает ей продолжаться.

В книге Every Cradle is a Grave, которая посвящена этичности деторождения, Сара Перри указывает, что право на размножение прямо не фигурирует в конституциях, но подразумевается, что оно защищено через право человека на неприкосновенность частной жизни. Размножение считается сакральным правом, которое не нарушается государством даже в экстремальных случаях: например, нельзя запретить рожать ребенка матери, которая убила своего предыдущего ребенка. Или можно отобрать детей у семьи, которая заводила их ради социальной помощи и плохо с ними обращалась, но нельзя запретить им родить новых детей. И в свете этого немного пугающе звучит фраза, которую мы видим вышитой на картине в доме Сюзи Бэннон в Огайо: там написано «мать может заменить человеку кого угодно, но никто не заменит мать». Это означает, что власть матери всегда непропорционально велика, и самое концентрированное проявление этой власти – способность привести нового человека в мир.

«Суспирия» заканчивается знаменитым кровавым твистом, который открывает, что в Сюзи Бэннон вселилась Mater Suspiriorum, которую призывали ведьмы. Но вместо того, чтобы посочувствовать им, Mater Suspiriurum призывает смерть и убивает тех, кто поддерживал злодейства матери Маркос. При этом в роли смерти появляется та же актриса, что сыграла глубоко религиозную протестантку, мать Сюзи. Выходит, что когда ведьмы просили Сюзи отречься от фальшивых матерей, она отреклась и от биологической матери, которая ее унижала и считала грешницей, и от суррогатной матери в образе Тильды Суинтон, которая не могла ее защитить, и от самозваной матери Маркос, которая хотела забрать ее тело. Она выбирает смерть, потому что с ней ей нечего делить, и потому что смерть парадоксально может ее защитить, от врагов и от жизни. В кульминации «Суспирии» смерть приходит не только наказывать и взрывать головы ведьмам-радикалкам из фракции мадам Маркос, она приходит дать покой тем, для кого жизнь оказалась пыткой: Mater Suspiriorum безболезненно убивает Патрисию, Ольгу и Сару, которых ведьмы пытали, но не убили. Этот образ смерти-защитницы перекликается с Матерью Кали – индуистской богиней в ипостаси Кали Ма. С одной стороны, это мать-природа, которая питает человека, но с другой – дарует смерть и освобождение.

«Февраль»: неисчерпаемая черная бездна рождения. Эмиль Чоран

Напоследок мне напоследок хотелось бы вспомнить еще более камерный фильм – «Февраль» Оза Перкинса. Действие «Февраля» происходит в закрытой католической школе. Фильм нелинейный, но если разложить его в хронологическом порядке, то происходит следующее. В конце зимы родители должны забрать девочек на каникулы, но две ученицы остаются. За Роуз мама с папой не приехали, потому что она сказала им неправильную дату, а за Кэтрин – по неизвестной причине: возможно, забыли или бросили ее, а возможно, как она боится – погибли.

Стресс и одиночество расшатывают психику Кэтрин, и она слышит голос дьявола, который призывает ее к убийствам. Пока все отдыхают на каникулах, она убивает Роуз и двух воспитательниц. Когда священник изгоняет из нее дьявола, Кэтрин просит своего рогатого (единственного) друга, чтобы тот не уходил. Через девять лет она сбегает их психиатрической больницы и ее на остановке подбирают родители Роуз, которые едут возложить цветы на могилу дочери. Они не узнают Кэтрин, и она убивает доверившихся ей людей, продолжая думать, что служит дьяволу. Но когда она приносит их головы на свой старый «алтарь» – топку в школе – то ничего не происходит, и она в отчаянии рыдает. «Февраль», несмотря на кровищу, это в первую очередь фильм об одиночестве. Кирнан Шипка в роли Кэтрин ищет если не друзей, то хотя бы человека, который отнесется к ней с интересом. Но родители не приезжают, директор школы не хочет остаться ради того, чтобы услышать ее выступление на концерте, и тем, кто пришел, оно тоже безразлично, а Роуз, пообещавшая присмотреть за Кэтрин, ее игнорирует. Это звучит как детские непропорциональные обиды, но если Кэт думает, что за пределами школы ее ждет все то же самое, то она совершенно права.

Эмиль Чоран в своей книге «Ущерб рождения» (1973) сравнивает себя с фракийцами и сектой богомилов. Они близки ему как географически, потому что те и другие были жителями Балкан, так и идеологически. «Фракийцы, – пишет он, – плакали над новорожденными, а богомилы, пытаясь оправдать бога, считали дьявола ответственным за создание человека». Кэтрин ищет в дьяволе отца, но не затем, чтобы взвалить на него ответственность за свое существование, а чтобы, парадоксально, побыть для кого-то хорошей и желанной дочерью. Голос приказывает ей, что характерно, «убить всех сук» (kill all the cunts): по идее, это с Кэтрин говорит интернализированная мизогиния, но из-за того, как это озвучено, ее миссия походит на крестовый поход против женщин, которые рожают в мир новых людей. (Не знаю, символично ли в этом контексте то, что Роуз думает, что беременна, и только незадолго до своего убийства узнает, что это не так и испытывает облегчение.)

Как бы там ни было, идиллия Кэтрин и ее новообретенного отца-дьявола длится недолго. Когда спустя годы она понимает, что встретила родителей своей давней жертвы, она с трудом сдерживает радостный смех: ей кажется, что это счастливый шанс, гениальное совпадение, которое воссоединит ее с сатаной. Но дьявольская печка, которая в юности ей казалась алтарем сатаны, оказывается холодной и не принимает ее жертву. Уже взрослая Кэтрин может наконец-то плакать как взрослый и отчаявшийся человек – не как капризный ребенок, которого не взяли на праздник, не как ребенок, которого заставили делать что-то неприятное, как она плакала, когда пришлось резать головы своим соседкам по несчастью. Она плачет уже не от обиды на конкретные обстоятельства, а с оглядкой на одно, главное обстоятельство-первопричину: то, что она существует, и то, что она никому не нужна (отец Роуз обратил на нее внимание лишь потому, что она показалась ему похожей на дочь).

Все там же Чоран пишет: «когда наш интерес к смерти истощается, когда мы понимаем, что от нее больше нечего получить, мы обращаемся к рождению – пропасти, которая неистощима». Маленькая глупая Кэтрин оказывается невольным подтверждением этого афоризма. Она думает, что те чудовищные убийства, которые она совершает, одновременно подтверждают существование дьявола, который их допускает, и приближают ее к этому дьяволу. Но когда она совершает самое циничное убийство – не просто людей, которые собирались почтить память покойной дочери, но людей, которые протянули ей руку помощи, – то никто не отзывается, дьявол молчит. И тогда она по-настоящему рыдает как человек, который одинок во всем мире. Она понимает, что она не дочь сатаны, а его игрушка – и не в том плане, что выполняет его волю (к этому она как раз и стремилась), а в том, что никакой воли нет, что люди – игрушки и марионетки вследствие своего рождения. Чоран писал, что ни на секунду в своей жизни не мог забыть, что он изгнан из рая (где рай это, конечно, небытие); а маленькой американке удается об этом забыть, или даже в каком-то смысле вернуть себе райский покой, когда она думает, что служит аду.

Но попытка забыть о трагедии своего рождения и неизбывном одиночестве, ударившись в сатанизм, так же малоэффективна, как если бы Кэтрин пыталась задушить свой ужас перед миром с помощью вышивки или учебников по селф-хелп. Кстати, не факт, что людей при этом погибло бы меньше.